# Наследники Фауста

Елена Клещенко

## Часть 1. МАРИЯ

> Мне дали ночь проплакать с нею,
> А утром отняли, злодеи,
> И говорят, — мои дела,
> Сама-де в лес ее снесла...

> И.-В.Гете. Фауст (перевод Б.Пастернака).

### Глава 1.

Доброй девице не следует слишком долго спать поутру. Виной, несомненно, моя нечистая кровь: размышления, приходящие вечером, текут столь складно, что гонят усталость, летом же светает рано, и оттого сон короток. Впрочем, лето лучше зимы. Когда солнце покидает знак Близнецов, все сущее на земле засыпает поздно и просыпается до колоколов, и меня тоже не мучила сонливость.

Наряд мой прост — не из многого приходится выбирать. Чулки, заштопанные вчера, проживут еще неделю, платье чисто, фартук... фартук есть фартук. Сбегав к колодцу по воду, водой же и запила краюху хлеба. Тут бы и уйти, но день начался несчастливо.

Не успела я выйти в сени, на лестничке послышались шаги. Благодетельница спускалась из спальни. То ли ночь была нехороша, то ли кошка разбудила не в пору, но мое пожелание доброго утра осталось без ответа. Я скромно смотрела в пол, на чисто подметенные доски. Я и не глядя наизусть знала ее лицо, худое и обрюзглое вместе. Глаза у тетушки Лизбет отекали так, что казались треугольными под складками век. Корни гладко причесанных волос ровно на палец виднелись из-под чепца.

Да, я принесла воды. И дров, чтобы Амальхен не надрываться. И крыльцо обмела. Я не спрашивала, могу ли я идти.

— Притащишь под фартуком, к порогу моему не подойдешь, — привычно сказала благодетельница.

— Господин Майер — порядочный человек, тетушка Лизбет, — привычно сказала я, не поднимая взгляда.

— Что такое «порядочный человек»? Я тебя знаю, вот оно как. Тебя, потаскушкину дочь. От гулящей... Стой и слушай! (Я и не думала двигаться с места или перебивать.) От гулящей не родится честная, а только и родится такая беспутная, как ты. Грех познается по плодам, которые он приносит. Монастырь будет лучшим исходом для тебя...

Я стояла и слушала, опустив глаза. Брань меня не огорчала, я скорей испугалась бы ласковых ноток в голосе тетушки Лизбет. Ничего нового не было в том, что я дитя мерзкого блуда, обременившее честную женщину тяжкими заботами. Этому тезису, давно доказанному, было столько же лет, сколько мне, — двадцать три. Вдобавок десять последних лет я была шлюхой во всех моих помыслах, и семь лет — безобразным никчемным уродом, не привлекающим порядочных мужчин, и четыре года из них — будущей монахиней, которой, может быть, к старости удастся отмолить у Господа грех своего появления на свет...

То-то подивились бы ученые богословы хитроумным оправданиям монашества, звучавшим из уст купеческой вдовы! Безбрачие, конечно, ведет ко греху, но для девицы, неспособной ни вступить в брак, ни самой соблюсти чистоту, нужны надсмотрщики, она же, Лизбет, и так уже изнурена непосильными трудами по воспитанию и прокорму... Я помнила мою благодетельницу примерной католичкой, исправно ходящей к мессе. Теперь, однако, обо всем этом не смела вспомнить не только я, но даже соседки. Почтенная вдова была приверженкой истинной веры, и тот грязный клеветник, кто подвергает это сомнению! Полагаю, впрочем, что она не спешила отсылать меня в монастырь не из-за памфлетов доктора Лютера против монашества, но по вполне земным причинам. Я помогала служанке (сиречь была второй служанкой) и еще приносила в дом по шесть геллеров за поденную работу. Да и кого бы бранила почтенная вдова, не будь меня? Амальхен скажи слово, она ответит десятью...

— На то ваша воля, тетушка Лизбет.

— Да, ты в моей воле! Бог так судил. А знаешь ли ты, что это значит?..

Следовало бы как-нибудь возразить, дать ее желчи излиться. Ведь нет страшней у меня подлости, чем быть ни в чем не виновной, всем довольной и ни о чем не просить. Но я сказала себе, что сделаю это завтра. Нынче она такая злобная, что может и запереть, а пропускать день у господина Майера мне совсем не хотелось.

— ...Ну что же ты встала здесь, как соляной столп? Думаешь, шесть геллеров сами к тебе прилетят?! Пошевеливайся!

— Да, тетушка Лизбет.

Вот оно, мое счастье. Я чинно вышла во двор, а там пустилась бегом, благо улица, почти сплошь залитая длинными тенями домов, была еще безлюдна. Солнце, алое и холодное, будто ягодный сок, медленно разгоралось.

Наш университет не принадлежал к числу знаменитых, не был славен ни стариной обычаев, ни новизной блестящей мудрости. Он был старше меня всего-то лет на десять, да и возник далече от истинных центров просвещения, у восточной границы бранденбургских земель. Потому не стоит удивляться, что пиитику школярам, не имеющим степени, преподавал никто иной, как доктор медицины господин Герберт Майер.

Он не был ординарным профессором, предпочитая университетскому жалованью свободу и немногочисленных, но толковых учеников. Всем, однако, было известно, что другого такого знатока античной поэзии в городе не сыскать. Я была слишком мала, чтобы заметить, когда эта чудаческая и даже еретическая склонность стала неотъемлемым признаком подлинной учености. Тем более ничего не ведаю о том, как господин Майер сговорился с деканом и профессорами философского факультета... или это они сговорились с ним? Но, словом, он, будучи, разумеется, также magister in artibus, имел полное право читать лекции по пиитике. И он читал их в свободное от врачебных трудов время, а также занимался со школярами декламацией. Все это происходило в рабочей комнате господина Майера, ибо в здании университета не всякий день удавалось сыскать свободную аудиторию. Дом же его был по соседству с нашим.

Госпожа Майер меня не любила. Мы редко сталкивались с ней, и всякий раз я приседала как перед императрицей, и всякий раз она потом говорила доктору, что могла бы найти прислугу в десять раз проворней, чем эта тупая тварь, и что за время, которое тупица тратит на смахивание пыли, расторопная девушка успела бы вымыть полы. Доктор отвечал, что распоряжаться домашней прислугой — ее право, но что он не потерпит в своей рабочей комнате дуреху, которая будет топотать башмаками и прыскать в кулак, и тем паче не желает, чтобы любопытная дура входила туда одна в часы его отсутствия. Следовательно, он не видит причин отказываться от Марии, которая движется бесшумно, и к тому же, слава Богу, не отвлекает юношей площадным кокетством, примером коего являются все нанятые ранее... Таким образом, беседа уходила от моей персоны, но любви ко мне в сердце госпожи Майер не прибывало.

Лучи солнца били в высокое окно. Золотая пыль плясала в лучах, не торопясь опускаться на полированное дерево и хитро выдутое стекло, на раскрытые страницы книги. Весь малый сенат во главе с ректором, вероятно, хватил бы удар — этот язычник был еще хуже Овидия. Но господин Майер считал, что без сих стихов ничья латынь не достигнет полного блеска, и это гораздо важнее непристойностей, содержащихся в некоторых строках.

Школяры уже собрались и расселись по своим местам. Мальчишка с кудрявыми русыми волосами читал вслух. Господин Майер слушал, подпершись рукой и кривясь, как от зубной боли.

— Солюс оцидере... эт редире поссунт. Нобис кум семел бревис... люкс... оккизюс эст...

На скамьях откровенно ухмылялись. Похоже, паренек страдал тяжким недугом: умел читать про себя, но не вслух. Бедняга был не в ладах с просодией, и ритм стиха не мог его выручить, ибо уловить таковой он тоже был не в состоянии. Даже из христианского милосердия это нельзя было назвать декламацией.

Неожиданно для самой себя я задохнулась от ярости, ногти вонзила в тряпку. Этот дурень, с запинкой читающий, будет бакалавром. О, не прямо сейчас. Год он здесь сидел и еще три или пять просидит, стыд глаза не выест, и в конце концов сдаст он свой экзамен. Чего доброго, станет и магистром. Будь он так же плох в диалектике и математике — все сдаст, до Страшного Суда времени достанет! А я — поломойка, полагающая за великую удачу саму возможность внимать его косноязычному бормотанию. А меж тем, будь я на его месте, мне не было бы нужды заглядывать в книгу, я декламировала бы наизусть, и уж верно, не спутала бы «солес» и «солюс»...

— Достаточно. — Видно, господин Майер тоже не мог более терпеть.

Школяр направился к своему месту. Он вспотел и раскраснелся — не от стыда, но единственно от чрезмерных усилий. Насмешки его не огорчили, мальчишеские губы весело улыбались. Встретившись со мной взглядом, он тут же всем лицом изобразил шутовской восторг и тихонько присвистнул на два тона. Господи, помоги мне и укроти мою ненависть...

— Генрих, — сказал доктор.

— Да, господин, — с подобострастной торопливостью отозвался школяр; его сосед хихикнул. Доктор не произнес более ничего: дескать, сам знаешь, за что тебя следует выругать. Так его.

Я вышла, якобы вытряхнуть тряпку, и взбежала по узкой лесенке в чулан. Разес, неверными именуемый Ар-Рази, был уже раскрыт, и перо, заложенное справа, отмечало сегодняшний урок.

### Глава 2.

В тот год, будто мало было крестьянских мятежей, распространились еще слухи о поветрии. Одни говорили, что Божья кара направлена против смердов, изнахалившихся и забывших заповеди, другие — что она знаменует конец проклятых папистов и турок, чей бог — сатана, третьи — что наконец-то будет положен предел всему этому окаянному миру, погрязшему во грехе... По молодости лет лучше всего я восприняла и запомнила страх, охвативший город.

То-то, наверное, была забавна маленькая девочка в заплатанном платьице, когда она догнала на улице господина Майера, забежала вперед и, приподнимаясь на носках, тоненько спросила:

— Господин ученый! Это правда, что чума приходит за детьми блуда?

Вопрос этот третий день мучил меня.

Он наклонился, чтобы получше разглядеть странное дитя. Трепеща от собственной смелости, я слушала его серьезный, рассудительный голос.

— Разумеется, нет. Чума — это дьявольский ветер, который дует равно на всех. Это наказание для злых и испытание для праведных. — Вид у него был усталый, на щеках отрастала борода. Мне он казался взрослым и чуть ли не старым, но теперь-то я понимаю, что ему, бакалавру медицины, не было тогда и тридцати. — Кто научил тебя той глупости, маленькая птичка?

— Тетушка Лизбет сказала, что чума придет за мной, — полушепотом произнеся эти слова, я поняла, что сейчас заплачу. — И положит в яму...

Господин Майер еще ниже наклонился ко мне, разомкнул и снова сжал губы, будто удерживая готовое вырваться слово, а потом погладил меня по голове и сказал так:

— Не бойся, птичка, чума за тобой не придет. А если ты и заболеешь, я тебя вылечу. Поняла?

Если бы годом позже маленькую Марихен спросили, кто наместник Бога на земле, она без запинки ответила бы: конечно, господин Майер! Вернее, не ответила бы ничего. У меня уже было довольно ума, чтобы ни с кем не делиться своими мыслями. Да и католический катехизис уходил в прошлое.

Бакалавр медицины запомнил соседскую сиротку, которую приемная мать пугала чумой, будто закоренелую грешницу. Однажды, сидя под раскидистой липой во дворе, он вновь увидел меня и позвал. Я подошла со всей моей робостью и благоговением. Он улыбнулся мне, спросил об имени и летах, и рада ли я, что в стране мир и чумы больше нет. Потом взял со скамьи немецкую отпечатанную Библию, раскрыл ее и сказал: «Здесь простыми словами изложена премудрость Божья. Хочешь научиться читать?»

Я хотела. Больше всего на свете я хотела понравиться господину, который считал, что чума забирает всех, а не только детей блуда. Я мечтала заслужить его похвалу, и мне это удалось. Сейчас уже не вспомнить, скоро ли я ухватила, в чем суть: как черные узорчатые линии разбираются на отдельные знаки и вновь собираются в слова — но, верно, много скорее, чем ждал господин Майер. «В начале было слово...» Окрыленная, очарованная его радостью и открывшимся мне чудом, я подбирала букву к букве, выпевая вполголоса все новые и новые слова...

Тетушка Лизбет разгневалась, увидев меня, закричала, чтобы я, негодная, сейчас же шла чистить медный таз, а не то... Но господин Майер встал со скамьи, оглядел тетушку с чепца до башмаков, поднял к груди Библию, заложенную пальцем, и сказал:

— Итак, вы не хотите, чтобы дитя узнавало слово Божье.

Отводя глаза от ледяных глаз бакалавра и тисненого креста на коричневом переплете, тетушка принялась говорить, что всему свое время, что на воскресной проповеди... «Я ни разу не видел девочку на проповеди, — холодно заметил господин Майер. — Если вы запрещаете ей, то, верно, у вас есть особые причины...» Кто помнит, как новая вера впервые схлестнулась со старой, поймет сокровенный смысл этой фразы и тетушкино смущение. Заливаясь багрянцем, она сердито сказала, что девочка слишком мала; в ответ получила стих из Евангелия о Христе и детях... и отступилась.

Ночью я бредила буквами и словами, а назавтра дождаться не могла господина Майера с книгой. Он пришел и назвал меня «чудесное дитя», когда оказалось, что я не забыла выученного накануне. Потом уроки стали повторяться почти ежедневно. Тетушка больше не рисковала спорить с ученым человеком о детях и слове Божьем, и только в списке моих пороков первой стала гордыня, опередив даже лень.

Солгу, если скажу, что мы читали только священные книги. Учитель был бакалавром не богословия, а медицины, и готовился стать доктором, а любопытство ученицы было неуемно. Гости господина Майера нечасто обращали свои взоры на щуплую девочку с шитьем на коленях. Беседы велись при мне, и я забывала о своей работе, вслушиваясь в магические звуки латыни, запоминая слова и целые фразы.

Дети нередко мечтают о жизни в далекой стране, где все не так, как дома, а гораздо лучше, и сами они — не малые дети, а герои. Моей далекой страной был латинский язык. Я хотела говорить на этом языке, ибо мне казалось, что его чары могут превратить беспомощную и некрасивую девчонку в некое могущественное создание, сродни всем этим ученым людям и древним поэтам со сказочными именами. Тогда я еще не замечала, что в братстве сем нет женщин...

Господин Майер сперва рассмеялся, когда услышал, что я бормочу под нос не что-нибудь, а пентаметры. «Повтори-ка, повтори!» — весело сказал он, задирая брови. Покраснев до ушей, я повторила, и учитель перестал смеяться. «Быть может, ты еще и понимаешь, что сие значит?» «Дэум — понимаю, — ответила я. Мне было стыдно. — И ювенис». «Ага, — сказал господин Майер, провел горстью по лицу и воззрился на меня, будто видел впервые. Я ждала приговора. — Ты меня снова удивила, Марихен. Это поразительно. Но все же латынь так не учат. Основа всего есть грамматика. И я, пожалуй рискну поставить подобный опыт. Отказ был бы преступлением». Вот так я впервые взяла в руки Доната и «Doctrinale». Другие учебники в те времена еще не достигли наших краев.

Так было, пока мне не сравнялось четырнадцать. Нелегкий то был год. Люди вокруг стали как-то отвратительно изменяться, и я даже с тоской вспоминала о детских страхах, оказавшихся пустяками перед теперешней склонностью всего живого обнажать гнилое зловонное нутро. Благодетельница теперь обвиняла меня в чем-то уж вовсе непонятном и страшном, и к ней стали приходить двое новых гостей, господин Ханнеле и господин Шульц. Обоих я боялась, хоть еще не совсем понимала, в чем тут дело. Не будь тетушка Лизбет так жадна, не мечтай она сбыть меня с рук без приданого, в тот год ее замысел мог увенчаться успехом. Это потом я выучилась, не выходя из границ девической скромности, поступать и держаться так, что ни единого разумного купца или ремесленника не прельстили бы и горы золота, данные за меня. Но четырнадцати лет отроду я была беззащитным испуганным ребенком. Ибо прекрасные героини Овидия — это одно, а замужество в нашем городе — совсем, совсем другое...

Тогда же произошло вот что. Однажды господин Майер, закончив урок, вздохнул и сказал, что скоро не сможет больше учить меня. «Нет-нет, не пугайся, дитя, ничего плохого не случилось. Просто ты выросла большая и, как бы тебе сказать, стала почти невеста. Ребенком ты могла приходить ко мне, но теперь твоя почтенная тетушка... а также моя супруга... Видишь ли, мы не сможем объяснить...» Он увидел мое лицо, оборвал свою речь и полуотвернулся, стиснув губы. Я стояла перед ним молча, не смея даже спросить, когда наступит это страшное «скоро».

«Ты не простое дитя, Мария, — наконец сказал учитель, снова вздохнув. — Цепкость твоей памяти меня пугает, а твои успехи в латыни заставляют думать, Господи прости меня, о чужой душе, говорящей твоими устами. Ты читаешь «Метафизику» Аристотеля с таким увлечением, будто это роман. Ты читаешь Боэция и весело смеешься. Ты, в твои годы, уже одолела Иоанна Сакробоско и афоризмы Гиппократа. Ты по памяти декламируешь Парацельса. Я не говорю о поэтах... Но, Мария, ведь ты девушка. Тебе надо будет выйти замуж за какого-нибудь хорошего человека. Стать женой, произвести на свет ребенка... Подумай, ведь замужняя госпожа не может бегать в гости к соседу, чтобы читать с ним книжки?» Я не улыбнулась в ответ. Мир был ужасен, Господь меня оставил и не давал мне смерти. «Я вижу, тебе это совсем не по сердцу. Говоря по правде, мне тоже... — сказал господин Майер. — Ну хорошо. Иди теперь и не плачь. Я подумаю, как нам быть».

Двумя днями позже он сам явился в дом к моей благодетельнице и сказал ей, что ему опротивели пыль и грязь, которую школяры приносят в его рабочую комнату, что служанки, нанятые женой, мешают занятиям, и что помощь маленькой Марии ему чрезвычайно кстати. Он понимает, говорил он далее, как неловко просить о столь низменной работе девицу из хорошего дома, воспитанницу почтенной женщины, и потому умоляет госпожу Хондорф позволить Марихен впредь принимать от него небольшое вознаграждение, соответствующее ее трудам. Он клянется своей честью, что никто не сможет сказать о девушке плохого, ибо она будет приходить в часы лекций и ни он и никто другой не останется с ней наедине... Словом, все это было как нельзя более вовремя. Тетушка Лизбет непременно запретила бы мне, девице на выданье, ходить к соседу, но теперь победила жадность.

Уважающие себя ученики платят лектору. Мой учитель сам платил за то, чтобы заниматься со мной.

— Я виноват, Мария. Мне не следовало тебя учить.

— Но почему, господин?

— Ты девушка, Марихен. Девушки не должны заниматься науками, Бог дал им другое предназначение. Я же побудил тебя свернуть с пути.

— Простите, что напоминаю об этом, господин, но разве вы сами не называли мои скромные способности Божьим даром?

— Я не знаю, Мария. Я ничего не знаю. Говорят, что у каждого бывает лишь один ученик, и мой пришел ко мне в сером платьице и с косами за спиной. Так мне казалось. Но, возможно, это было искушение... Прошу тебя, не смотри на меня так. Ты легко могла бы сравниться с лучшими из моих студентов, и это тем более поразительно, принимая во внимание, как мало времени ты отдаешь занятиям... но, Мария, ты — девушка! При всех твоих способностях ты никогда не станешь даже бакалавром. Женщине грешно стремиться к учености.

— Разве один и тот же поступок может быть греховным для одного и добродетельным — для другого? Почему я принуждена заниматься втайне тем, за что юноши получает похвалы и ученую степень?

— Ты ошибаешься, дитя мое. Мы оба с тобой не богословы, но пойми, что формальная логика тут не поможет. Есть много поступков, которые сами по себе не бывают хорошими или дурными. Ну вот, к примеру, отказ дать денег может быть сочтен бережливостью или скупостью, в зависимости от чувств, которыми он продиктован, и последствий, которые он влечет за собой. Или, прости мне нескромность примера, — любовь к женщине ее мужа почтенна, а чужого человека — преступна. Отделяя внешность поступка от его сути, мы рискуем впасть в пустословие.

— Я поняла. Я не обвенчана с мудростью. Должно быть, я повторяю грех моей матери.

— Ты разрываешь мне сердце.

### Глава 3.

— Мария! Эй, Марихен!

Я обернулась. Кетхен, судомойка в доме Майеров, стояла на черном крыльце и манила меня рукой. Кетхен была добрая девушка. В отличие от многих и многих, она никогда не выказывала пренебрежения ко мне, не спрашивала, почему это я называю госпожу Хондорф тетушкой, раз я ей вовсе не родная. Мы с Кетхен не то чтобы дружили, но ладили. Молоденькая девчушка, с большим улыбчивым ртом, с веснушками, которые во всякое время года украшали носик и лоб, с огромными серыми глазами, она и сердилась-то так, что весело было на нее смотреть. Но сердилась редко: в самый хлопотный день весело шуровала тряпкой, весело гремела тарелками и весело распевала, как наденет бархатное платье, а любимый подарит ей кольцо. Сейчас она таращила глаза до того широко, что не было никаких сомнений: есть потрясающее известие.

— Наша сейчас к твоей пошла! — значительно и тихо сообщила Кетхен, когда я подошла поближе. — Зачем бы это она, не знаешь?

Госпожа Майер решила навестить мою благодетельницу. Докторша — вдову купца? И впрямь, к чему бы это? Ой, не к хорошему...

— Не знаю. Меня бранить, наверное.

— За что?

— Они вдвоем придумают. — Мне было не до веселья, но Кетхен прыснула в ладонь.

— Ой, ты всегда как скажешь!.. Ну ничего, не горюй. Подумаешь, поругает, глупости это все. Приходи вечером к колодцу. Придешь?

— Приду, если отпустит. Прощай пока.

От радости, принесенной часом за книгой, не осталось следов. Рано или поздно это должно было случиться, но зачем так скоро, Господи? Зачем сегодня?

Дома я в самом деле застала госпожу Майер. Не хочу сказать, что я удостоилась чести ее лицезреть, но слышала вполне отчетливо. Звонкий, как колокольчик, голосок госпожи докторши без труда пронзал тонкую стену:

— ...Сказать по чести, я не понимаю, к чему нужна эта странная служба. Мы держим достаточно служанок.

— Таково было желание вашего супруга, — почтительно, но вместе с тем ядовито отвечала благодетельница.

— Мой муж, к моей величайшей досаде, не слишком сведущ в земных делах. Для работы, на которую он нанял вашу племянницу, в доме хватило бы рук. Конечно, мне не жалко этих грошей для девочки, но я удивляюсь вам! Что побудило вас отдать бедняжку в чужой дом? Быть может, нужда?

— Благодарю вас, госпожа моя, мы не терпим нужды. Но вам, вероятно, известны слова о том, что труд возвышает дух и укрепляет веру. Я не возьму греха на душу и не стану развращать праздностью дитя, порученное мне Господом.

— Труд! Весь этот труд состоит в том, чтобы водить тряпкой, подоткнув подол, да сверкать хитрыми глазками. Повторяю снова, я удивляюсь вашей доброте, почтенная.

— Боже небесный! — Тетушку Лизбет оскорбили дважды, назвав сначала бедной, а потом доброй, и этого она не могла спустить даже госпоже докторше. — Я не могла подумать... Ваш почтенный супруг, да неужели...

— Оставьте в покое доктора Майера, дорогая моя госпожа. Я говорю о студентах, которые приходят к нему.

— Школяры? И что же они, вместо наук занимаются, прости меня Господи, любовными делами? С вашими служанками?!

Я так и видела перед собой редкие брови тетушки, приподнятые в притворном ужасе до самого чепца! Госпоже докторше явно не столь часто приходилось вести дружеские беседы с соседками, но сдаваться она не собиралась.

— Ничего такого нет и быть не может. За своими служанками я присматриваю. Но как я могу поручиться за то, что происходит между смазливым парнем и вашей племянницей после лекции, когда они оба покидают наш дом? Вы понимаете, много ли надо времени для любовного сговора...

— Мария никогда не позволит себе ничего предосудительного, — холодно, отделяя слово от слова, выговорила тетушка. Странно, утром я слышала совсем иное...

— Ах, поймите, я говорю не с тем, чтобы обидеть вас. Я просто беспокоюсь за девочку. За какие-то гроши ей приходится представать перед толпой мужчин, ведь это должно быть тяжело юному стыдливому созданию! Неужели нельзя было найти другую службу?

— Если такая служба найдется, я буду рада. — В голосе тетушки, слава Богу, особой радости не слышалось. — Я весьма благодарна вам, госпожа докторша. Ваше внимание — большая честь для меня и моей приемной дочери.

— Что вы, госпожа моя. Я по мере сил исполняю свой долг, внушенный мне...

Неся башмаки в руках, чтобы стуком шагов не выдать себя, я вышла в сени. Значит, так-то вот, Мария. Теперь все зависит от того, захочет ли тетушка Лизбет поступить наперекор докторше или же в самом деле встревожится, не водит ли воспитанница ее за нос. Боюсь, что меня она ненавидит больше.

Пора ли уже? — спросила я тот темный уголок своего сердца, который умел прозревать беду. Скоро ли придут по мою душу? Ответа не было. Значит, опасность еще не близка. Не сегодня и, пожалуй, не завтра...

— Я боюсь за тебя, Мария. Это чтение урывками не должно продолжаться вечно.

— Но ведь нет ничего другого, господин. Мне стыдно, что я причиняю вам хлопоты, но, ради Бога, если можно оставить все как есть...

— Не говори глупостей. Никаких хлопот нет, но дело не в этом. Несмотря на все наши усилия, ты занимаешься не более часа — двух в день, остальное же время работаешь, как батрачка, и, сверх того, живешь в вечной тревоге. Ты губишь себя.

— Господин, я все выдержу! Клянусь, мне это нетрудно, лишь бы я могла по-прежнему приходить к вам!

— Да — но что будет, если у твоей приемной матери в одночасье переменится настроение?

— Ох... не знаю.

— Это-то и плохо. Я думал, пытался найти для тебя выход... Скажи мне теперь вот о чем. Ты говорила, что не хочешь ни за кого выходить замуж. Ты и сейчас так думаешь?

— И сейчас.

— Нет никого, кто пришелся тебе по сердцу? Никого, о ком бы ты пожалела?

— Не терзайте меня. Я... умру, если это случится.

Это была чистая правда. Замужество из тех, что хотела для меня тетушка Лизбет, отняло бы у меня единственную радость, ничего не давая взамен. Что до любви... Да, один парень, подмастерье или вроде того, на площади в Троицын день был со мной ласков, рассказывал мне, что я милая, что он томится... Одного не сказал: что возьмет в жены. Мне, дурнушке, на танцах не найти жениха, а найду — так тетушка ни за что не согласится, а согласится — через пять лет ласковый мальчишка станет таким же, как Шульц и Ханнеле... И что хорошего в поцелуях, я так и не поняла. Не настолько они чудесны, чтобы ради них губить свою жизнь, да еще, чего доброго, потом оставлять ребенка на чужом крыльце. Верно, во времена Овидия и Катулла все было иначе.

— Ну прости. Я не хотел тебя обидеть. А спрашиваю вот зачем... Только не пугайся сразу. Может быть, не так уж плохо, что тетушка твоя грозится сбыть тебя в монастырь? Видишь ли, коллеги из Кельна когда-то говорили мне, что у католиков даже в женских монастырях есть скриптории и сестры работают в них! Я понимаю, что, может быть, снова толкаю тебя на дурное дело, предлагаю отступиться от истинной веры... Но мне кажется, что более тяжким прегрешением было бы загубить дар, подобный твоему. И с твоим знанием латыни никто не помешает тебе черпать силу в Евангелии, ведь Святая Библия все та же у нас и у католиков... прости меня, Господи, если я неправ... Ну, словом, подумай об этом, Мария. Там наверняка не будет новой медицины, астрономии, но все же это лучше... Не исключено, что ты даже сможешь учить греческий! Впрочем, не буду говорить прежде времени. Я напишу в Кельн и все разузнаю. Поразмысли пока, взвесь как следует. Я сам уже не понимаю, к добру или к худу мне это пришло на ум.

— Спасибо, господин. Я подумаю.

Ближе к вечеру благодетельница ушла в гости, и я тихо выскользнула из дома.

Чужой пес, мохнатый и черный, величиной с овцу, лежал у калитки, глядел на меня, вывалив язык, и мне почудилась насмешка в его красноватых глазах. «Пошел!» Он неторопливо встал, освобождая проход, и снова улегся, не сводя с меня упорного взгляда. В другом расположении духа я, пожалуй, вернулась бы на кухню за корочкой для него. Но сегодня и сейчас — этот пустяковый случай едва ли не переполнил меру моего отчаяния. Я никогда не принадлежала к тем девицам, которые пугаются любой живой твари, кроме другой девицы, и собак никогда не боялась — ну и глупа же я была со своей храбростью. Что, если такая вот бестия не пожелает уступить мне дороги, не послушается окрика, а оскалит зубы? Даже бродячий пес может стать для тебя препятствием и опасностью, Мария; выкинь из головы вздорные мысли о том, будто ты в чем-то превосходишь мужчин...

Бывают такие дни, когда любой помысел и любое, самое незначительное событие ввергают в отчаяние, и ничто не может утешить, но все напоминает о гибели и безысходности. Мне не следовало показываться на глаза тетушке Лизбет, пока не справлюсь с собой, — у благодетельницы был особый нюх на слабость. Лучшим прибежищем для меня в такие часы становился собор.

В эту пору он был безлюден, и под сводами стояли прохладные сумерки. Будь снаружи ослепительное солнце или зимняя утренняя темень — здесь всегда были сумерки. Я и теперь еще помню невытравимый запах ладана и дерева, драгоценное, медленно меркнущее сияние высоких витражей, о которых я думала в детстве, что так выглядит рай; помню дивный покой и безопасность. И здесь, бывало, шептали за спиной, или мне чудился шепот: гляньте, мол, вот она, замаливает материнские грехи. Но сам собор принимал меня, как родной дом принимает дочь. Изображения святых, что стояли в нишах, покинули собор вместе с мессой, еще когда я была маленькой, и я даже не помнила, кто где был. Один лишь деревянный Иисус снова, как пятнадцать, десять, пять лет назад, склонил голову: что с тобой, дитя?

— Господи, помоги мне. Я не в силах больше жить, я несчастна и желаю смерти, Господи, ты несправедлив ко мне! Я не понимаю, за что наказана! Тебе ведомо: я не пеняла на то, что Ты отнял у меня мать и отца, не жаловалась ни на скудость, ни на труды, ни о чем не молила, кроме как о книгах, об учености! Господи, неужели в этом мой грех? Дай мне понять, почему это так, и я отступлюсь! Почему ученая женщина не может быть Твоей дочерью?! Какую заповедь я нарушаю, какие преступаю добродетели? Они говорят — гордыня, но почему, если я не только не удостаиваюсь почестей, но готова признать себя хуже других? Пусть я ущербная, пусть я неспособна быть женой и рожать детей, но разве это уже грех — отказываться от брака? Господи, яви милость, дай, чтобы я поняла, каков должен быть мой путь!.. Неужели нет для меня пути, кроме того, каким идут все женщины? Я не выдержу, Господи, пошли мне смирения, дай радости в чем-нибудь другом. Дай, чтобы я забыла радость, которую нахожу в книгах... — тут я залилась слезами, стоя на коленях у распятия, и мне было все равно, смеялся ли кто надо мной. — Зачем Ты позволил мне это узнать, если это запретно?! Ведь я была несмышленным ребенком, про книги ничего не было сказано в Твоих заповедях! Почему эти беспутные двое, которым Ты судил быть моими родителями, не произвели на свет мальчика?! Не все ли равно, кого бросить у чужого порога, а я была бы счастлива! А теперь мне отказано в моем сокровенном желании, и я готова погубить свою душу. За что, Господи?! Вразуми, укажи путь или забери меня отсюда!..

Долго я причитала в таком роде, пока бессвязные мольбы не принесли мне облегчения. Вопрос «почему?», заданный многократно, в конце концов обретает подобие ответа. Так судил Господь, что я оказалась в этой ловушке. За грехи моих отца и матери, или по собственному неразумию, или по каким-то неведомым причинам — так или иначе нету проку в пустых ламентациях. Коль скоро я не могу идти путем, предназначенным для всех, не буду и пытаться; если это грех, я искуплю его, когда придет срок, но ведь может быть и так, что грехом было бы зарыть мой талант в землю! Что касается моего пути, он ясен: монастырь. Если Бог в самом деле милостив, он меня не накажет за отступничество. Глупая, зеркальная судьба: когда все разумные германские девы бегут из монастырей, мне — едва ли не бежать в монастырь. (А может, и вправду бежать, ведь тетушка не станет заботиться о том, чтобы я, надев рясу, могла учиться греческому.) Но я буду остерегаться опасностей, сопряженных с монашеским чином. Ведь не для всех католиков закрыт путь к спасению?

Быть может, есть и другой выход, и я его найду с помощью Божьей и доктора Майера; но если нет — и этот довольно хорош для такой, как я.

А как будет прекрасно, если я встречу в том монастыре других женщин, подобных мне! Они будут называть меня «сестра», от них не надо будет скрывать, что я знаю по-латыни. «Что ты думаешь об этом стихе, сестра Мария?» Да, может быть, не так дурна католическая вера, коли позволит девушке то, в чем наотрез отказывает вера евангелическая?..

И что такого я оставлю за стенами монастыря, о чем бы пожалела? Мужскую любовь? Да будь она проклята во веки веков, аминь.

Мысль о новой, счастливой жизни вернула мне спокойствие, давешнее отчаяние представилось глупостью и позором. Я в последний раз поклонилась Иисусу и поднялась с колен. Пора было идти.

Он стоял, опершись локтем о церковную ограду и согнув ногу, будто «повешенный» на колдовской картинке. Скользнув по нему беглым взглядом, я заметила, что он немолод и одет, как одеваются престарелые щеголи, — нелепый короткий плащ, едва до седалища, и штаны в обтяжку. Равнодушно-насмешливые глаза и то, как он стоял у меня на дороге, не торопясь убираться, напомнили мне того пса во дворе. Недоставало только высунутого языка. Подумав так, я усмехнулась и тут же пожалела об этом, потому что незнакомец шагнул мне навстречу.

— Позвольте проводить вас, милая барышня.

От злости я враз позабыла о смущении, которое обычно охватывало меня в таких случаях. Это я-то — «фройлейн»?! В выцветшем платьице с залатанным подолом, в чепце без лент и складок, посеревшем от стирки, с красными худыми руками... Видно, совсем нищей гляжусь, спасибо благодетельнице, что всякая сволочь почитает меня легкой добычей!

— Я не барышня, и могу дойти без провожатых.

Следующие его слова ударили меня как громом.

— Будь я трижды проклят, тот же голос! А похожа — на отца.

Я остановилась и обернулась. Незнакомец глядел на меня, улыбаясь как-то сразу трогательно и мерзко. Будто он лгал, но хотел бы сказать и правду. Будто я нравилась ему, и все же он умышлял против меня... Или так казалось из-за его внешности, столь безобразной, что и улыбка была нехороша?

— Мой отец? Что вы знаете о нем?

— Если вы — девица Мария, которую двадцать три года назад взяла на воспитание почтенная Лизбет Хондорф, то я знаю о ваших родителях больше, чем кто-либо другой в этом мире.

С этими словами он подошел ко мне совсем близко, так что я уловила исходящий от него запах мускусных духов и еще какой-то мерзости. Я не стала пятиться и взглянула ему в лицо (для чего мне пришлось задрать голову, как если бы я смотрела на колокольню). Мой взгляд не заставил его отступить на приличное расстояние. Его влажные карие глаза были, что называется, бесстыжие, равно как и ухмылка широкого рта. Смуглый и темноволосый, он походил на испанца либо итальянца, но говорил совершенно чисто, более того — как человек образованный. Теперь я заметила, что рукав его гранатовой куртки перехвачен черным бантом.

— И я готов рассказать все, что знаю. Может быть, милая Мари согласится проследовать со мной в мое скромное обиталище?

Нет, как я ни была поражена, разум не вовсе мне изменил. Не таковы должны быть слова и поступки друга, который приносит сироте весточку от родителей. Либо посланец избран весьма неудачно, либо, что вероятнее, — все ложь от начала до конца, он слышал от кого-то, что я безродная, и подумал о надежде, которая всегда жива в сердце безродного...

— Говорите здесь, или я уйду.

— Дочка Иоганна. — Он снова расплылся в улыбке. Тянет время, не знает, что соврать, подумала я и шагнула в сторону, желая обойти его.

— Постой, — он схватил меня за запястье.

Я бы освободилась без труда и, пожалуй, разбила бы ему нос, и без того кривой, — драться я выучилась еще в детстве, а злость выжгла страх — но он разжал пальцы в тот же миг, как я рванула руку, — и я ударила саму себя.

— Ты можешь разбить мне лицо, — заговорил он прежде, чем я опомнилась от неудачи, — можешь убежать. Но я должен сказать тебе, что никто, кроме меня, не поведает тебе, какого ты рода, ибо в обстоятельствах твоего появления на свет больше необычного, чем ты можешь себе представить. Даже поучившись у доктора Майера и освоив иные премудрости, нежели подметание полов...

Кровь бросилась мне в голову. Я ждала этого с тех пор, как впервые отдала благодетельнице заработанные деньги, и заготовила слова, которые скажу, если это вдруг случится, если кто-нибудь пронюхает... Но я не успела ничего сказать. Он снова шагнул ко мне, и по тому, как поспешно он переступил с левой ноги на правую, я поняла, что мой собеседник хром. И тут же, словно ларчик в памяти открылся, я вспомнила запах, который пробивался сквозь мускус. Сосуд над жаровней у доктора — окуривание зараженной одежды, возгонка серы!..

— Тише, тише, — сказал он, смущенно усмехаясь, словно я собиралась выкрикнуть вслух его тайну. Я со страхом заглянула в это лицо, совсем человеческое, с темными блестящими глазами. Теперь, когда он показал, что слышит мои мысли, я не сомневалась, что этот облик — всего лишь маска, скрывающая ужасный лик преисподней. Однако же личина была отменно хороша. Разве что зрачки... но что в них странно или страшно, я не сумела понять, быстро отведя взгляд. Во всех же прочих приметах не было ничего дьявольского.

Он, казалось, искренне досадовал, что его маска разгадана слишком быстро, совсем как иной масленичный затейник, и в то же время смеялся моей ловкости.

— Быстро же ты догадалась. Я должен был это предвидеть. Чутье бедняжки Маргареты и проворный ум Иоганна... Да, девочка, я не ошибся в тебе, как и ты — во мне. Я именно тот, за кого ты меня принимаешь. Но я был другом твоему отцу и, поверь, тебе я тоже не враг. Ты, разумеется, слышала о духах, подобных мне, и не разделяешь суеверий темного простонародья. Я не назвал бы себя красавцем в моем нынешнем обличьи, но ты видишь, что я ничуть не похож на козла с когтями вместо копыт; равным образом, ты не должна думать, что всякий, кто заговорит с нечистым, неминуемо погибнет. Я не набиваюсь в друзья к невинной девушке, идущей из собора, где она молилась, но разговорами с нами не брезговали даже величайшие ревнители веры, как тебе должно быть известно. Недаром говорится: «Когда неоткуда ждать помощи, обратишься и к дьяволу», а тебе воистину никто не поможет узнать иным путем то, что намереваюсь рассказать я. Наконец, последнее: если ты отвергнешь меня и уйдешь, перекрестясь, днем позже ты сама пожалеешь об этом. Ты назовешь свой поступок бессмысленной трусостью, захочешь прожить этот день еще раз; но я не дам тебе другого случая. Что бы ни сочиняли о нашем цехе, своя гордость есть и у нас...

Нечистый говорил, как шелком вышивал, — гладко и свободно, по всем правилам риторики. Он мог бы и не трудиться. Я уже приняла решение. Я знала из книг, сколько усилий прилагали иные ученые люди, чтобы призвать духа и задать ему вопрос. Мне ли, ничтожной, прогонять того, кто явился сам?! Это было бы все равно что швырнуть об пол алембик с драгоценной тинктурой.

— Как мне называть вас? — спросила я. Дух довольно осклабился.

— Отлично, дитя! Отчего-то все обращаются к нам на «ты», не делая различия между демоном и скотом. Тем приятней слышать вежливое слово! Мы были с твоим отцом большие приятели, можно сказать, братья, он иногда запросто звал меня кумом. Не будет ошибкой, если ты станешь называть меня Дядюшкой. Я ничуть не претендую на родственную близость, единственно как приятное обращение... Кстати сказать, почтенная Лизбет вдова, и сейчас мне пришло в голову, что мы с твоей тетушкой составили бы славную пару!

Из всего этого шутовства я заметила себе только, что своего подлинного имени нечистый раскрывать не желает. Что ж, не очень-то и хотелось.

— Хорошо. Пойдемте, Дядюшка.

Так, за руку с ним, я покинула переулочек перед собором.

### Глава 4.

Подведя меня к боковой двери трактира «Рога и Крест», Дядюшка поднял перед собой руку, сжатую в кулак, дунул, разжал пальцы и выпустил из ладони тяжелое черное покрывало, какие носят вдовы.

— Накинь это, Мария. Тут слишком много любопытных глаз.

Тонко спряденная шерсть была мягкой на ощупь, но никак не призрачной: теплая, нежно колючая. Я покрыла голову и поблагодарила. Трюк мне понравился. Я не чувствовала страха, но, впрочем, была настороже и старалась потихоньку припомнить все, что знала о кознях дьявола.

Комната над залом была самой обычной трактирной комнатой, разве только большой. В камине дотлевали угли. Мышь — маленький комочек тени — метнулась под лавку, когда Дядюшка, щелкнув пальцами, зажег свечу. В желтом свете стало видно, что убранство сих покоев все же не вполне трактирное. Аррасская ткань на полу, окно завешено и альков задернут пологом. На столе — оплетенная бутыль, два кубка венецианского стекла, паштет, недоеденный и пронзенный ножом, и некий предмет, укрытый цветным платком.

— Ты еще не ужинала? — заботливо спросил Дядюшка.

— Я не голодна. — Это была чистая правда. Даже забудь я об опасностях, подстерегающих тех, кто делит трапезу с чертом, — напряжение душевных сил уничтожило голод, а тут еще темные углы и серный дух, смешанный с чадом... — Я жду рассказа.

— Сию минуту. Я, с твоего позволения, выпью. В горле сохнет, а речь предстоит длинная.

Запах винограда распространился от топазовой струи, в которой сверкнуло свечное пламя. По меньшей мере половина бутыли, как мне показалось, перешла в кубок, а затем нечистому в глотку.

— Ну вот, теперь можно и побеседовать, — сказал он, утерев широкую пасть. — Слыхала ли ты, Мария, о докторе Иоганне Фаусте из Виттенберга?

— Как не слыхать, — я невольно усмехнулась.

— Сильно ли ты удивишься, если я скажу тебе, что сей достойный человек и есть твой отец?

Слов для ответа у меня не нашлось; полагаю, мой глупый вид в полной мере изобличал мое недоумение. Это было все равно как если бы он сказал, что отец мой — святой Никлаус или бедный Герман из деревенской песенки.

Доктор Фауст, герой страшных и потешных небылиц, какие рассказывают зимним вечером за рукодельем! Тот, кто продал душу черту за великую мудрость и колдовское искусство, кто был богословом, а стал чародеем! Тот, кто привораживает девушек и исцеляет юношей от безнадежной любви; тот, кто подарил студентам бочку вина, которая сама выбежала из погреба; кто забросил на вершину сосны несчастного монашка, кто сожрал воз сена у злобного крестьянина, не распознавшего в пешеходе великого мага! Тот, кто за одну ночь переносится в Англию и возвращается обратно, тот, кого принимают князья, желающие позабавиться дивными чудесами...

— Принимали, — прервал мои мысли Дядюшка. — Подымай выше — сам император, бывало, не брезговал... Но нынче ровно неделя, как доктор Фауст скончался. — Он расправил повязку на рукаве и горестно вздохнул. — В окрестностях Виттенберга шепчутся, что душу его забрал черт... пф! Добрые бюргеры, как обычно, заблуждаются. Черт остался на бобах, в тоске и одиночестве, не получив никакого возмещения за дважды двенадцать лет верной службы. Я, право, не думал, что разлука с человеческим существом способна так опечалить. Верь, не верь... Ладно, оставим это. Я обещал рассказать тебе о прошлом.

Он больше не гримасничал, казался слегка захмелевшим и грустным: сидел, наклонясь над столом, прищелкивал смуглыми пальцами в перстнях и время от времени поднимал на меня глаза, подернутые влагой, как бы желая убедиться, что я слушаю. Я снова ничего не сказала. Так он не шутит, не прибегает к аллегории, он говорит всерьез, что я — дочь «великого нигроманта»! И мой рассудок не находит опровержения. Это могло быть... А могло и не быть, ибо нечистый хитер и лжив. Успокойся, Мария, не спеши. Послушаем, что он еще выдумает.

— Ты, вероятно, слыхала, что Фаустов было двое, и оба, разумеется, колдуны и безбожники. А пошло это от того, что самой первой службой, которую я сослужил твоему отцу, было возвращение молодости. Пустяковый трюк, совсем пустяковый. Ослоухие ученики Гиппократа полагают, что для него необходима помощь всех кругов ада, но, по правде говоря, с этим делом способна управиться даже старая глупая ведьма, не совсем еще ослепшая. Когда мы встретились, Иоганну было... впрочем, неважно. Я предупредил, что молодость лишит его докторских степеней и всех привилегий, начиная от университетского жалованья и кончая правом называть своими собственные блестящие труды. И все же он осмелился. — Дядюшка значительно поднял палец. — Да, Мария, он не отказался. Он простился с богатыми пациентами... Надобно тебе знать, что Иоганн был врачом, доктором медицины, как твой наставник. Он покинул стезю богослова отнюдь не по моей вине — это произошло задолго до нашего знакомства. ...Простился со славой исцелителя, с правом читать лекции — со всем, чего достиг прежде. Никто в Виттенберге, за исключением двух-трех мальчишек-неучей, не признал бы в пригожем молодом человеке знаменитого доктора. Он стал никем, хуже того, самозванцем, «тем, кто нарекает себя Фаустом-младшим». И я скажу тебе, Мария, что Иоганн не жалел о своем выборе. Ему были дороже лишние годы, сила, молодость и ясность мысли, чем доброе мнение ученого мира. Таким он был, твой отец.

Ну вот, стало быть, потому-то двадцать четыре года назад со мной в этом трактире остановился не прославленный доктор четырех наук, а никому не известный юный проходимец. В ту пору случилось так... — Дядюшка прервал свою речь, наклонил голову и прижал руку к сердцу, словно предлагая мне признать за ним некую заслугу или вину. — ...Случилось, говорю я, так, что Иоганн повстречал твою будущую мать, когда она выходила из собора после вечерней службы, и воспылал к ней той самой страстью, в которой я не вижу ничего дурного или постыдного. Девицу звали Маргарета, и в ту весну ей как раз сравнялось пятнадцать лет. Она была по-своему недурна, но мало похожа на тебя; ты, как и положено счастливице, удалась в отца. Вот разве что голос — она славно пела и, кажется, зарабатывала шитьем, помогая матери... Словом, совсем простая девушка. Меня она не любила, не тем будь помянута, столь же сильно, сколь была влюблена в твоего отца. Он же... Словом, взгляни сама.

Дядюшка сдернул со стола разноцветный плат. Увидев диковинный предмет, знакомый мне по книгам, я поняла, что передо мной — магический кристалл. На столе покоился без всякой оправы прозрачный многогранник, слабое мерцание которого не могло быть заимствовано у свечей, поскольку было белым, как день. Казалось, что он содержал в себе нечто похожее на зеркало, тысячекратно разломанное, запутавшееся в собственных отражениях. Нечистый не стал произносить никаких заклинаний, а просто взял кристалл обеими ладонями, помял, как комок глины, потом встряхнул, словно флягу, и протянул мне.

Я приблизила глаза к блестящей поверхности. Цветные обломки призрачных картин поплыли в стороны, обманывая чувства подобием падения в пустоту. В сердцевине ярко светило солнце, над каменной стеной виднелся клочок голубого неба. Цветущее дерево — яблоня? — простирало корявую ветку, затканную бело-розовым. Двое, мужчина и женщина, стоят под деревом, тесно обнявшись, пурпурный плащ касается голубого платья. Я разглядела ее тяжелую косу, не прикрытую чепцом, запрокинутую голову — он ненамного выше ее, она, должно быть, смотрит на цветы... Я не могла различить черты их лиц, все было как бы вдалеке, и ни он, ни она не оборачивались, поглощенные друг другом, а когда я повернула кристалл, изображение распалось.

— Довольно, Мари, — послышался каркающий голос. — У тебя еще будет время на это, но, впрочем, столь давнее прошлое порядком-таки истаяло, и сделать его видимым чересчур непросто. Да и незачем, пожалуй. Не прошло и года с той тайной встречи, как ты появилась на свет.

Он взял у меня кристалл и снова прижал к нему ладони, будто пытаясь согреться. Пальцы его не сквозили алой кровью против света, но оставались черными, как бы обтянутые перчатками. Помолчав, он заговорил опять.

— Ты не должна обижаться на отца. Твое сиротство не было плодом его умыслов. Он был для маленькой Гретхен не обычным блудодеем, но хуже, ибо не лгал ни на кончик ногтя. Он взаправду любил ее, как никого на свете, и взаправду не мог жениться на ней — в силу неких обстоятельств, о которых тебе легко будет догадаться.

— Эти обстоятельства сидят сейчас передо мной и пьют из горлышка? — язвительно спросила я (ибо он это делал).

— Прости, — отозвался Дядюшка, снова утирая рот. — Твоя правда. Но я повинен лишь в одном: я верно служил Иоганну, и моя служба делала его тем, чем он был в глазах мира, — человеком, который знается с чертом. Он сам этого пожелал, но пойми, что в любой из тех годов его могли схватить и подвергнуть дознанию как ведуна и самозванца — к слову сказать, позже так и в самом деле случилось, но об этом, если пожелаешь, в другой раз... Он не мог, он никак не мог на ней жениться, сделать невинное создание пособницей чародея! — Дядюшка говорил с жаром, который показался мне чрезмерным. — Ты согласна со мной?

— Положим, я согласна. — Мне вдруг расхотелось слушать эту сказку с заведомо плохим концом. — Говорите дальше.

— Собственно, дальше и сказать-то нечего. Девица должна была стать матерью; соседки, подруги, а за ними и все прихожане сурово осудили ее. Твоя бабка, старая госпожа Брандт, была добрая женщина и, вероятно, не прокляла бы дочь, но вышло так, что она умерла. — Клянусь тебе дном преисподней, что уж к этому-то я непричастен! Случайно вышло, что сердце ее остановилось как раз в ту ночь, когда Гретхен добавила ей в питье маковой настойки, которую приготовил Иоганн. Они хотели без помех побыть вдвоем, но, можешь мне верить, капли не были ядом! Иоганн был врач, он не запятнал бы свою честь... Словом, мать умерла, а мы покинули город. Об этом уже позаботился я. Брани меня, кляни, но мой господин был мне дороже, чем его девчонка. Она была одинока со своими грехами, все позорили ее и некому было вступиться; ей исполнилось шестнадцать, когда она носила тебя, а семнадцатой весны ей не суждено было увидеть...

Вот, она смотрит на меня глазами Иоганна, ох и памятен мне этот взгляд... Не надо гневаться, дитя. Я ведь демон, а не ангел, и у меня не было средств ее спасти. Но, быть может, я спас тебя. Видишь ли, Гретхен, как я уже сказал, была слишком несчастна для своих юных лет. Ум бедняжки начал мешаться. Мои слуги перехватили ее со свертком в руках на тропинке, ведущей к пруду...

Дядюшка надул щеки и с шумом выдохнул воздух.

— Так-то вот, Мария. Есть много поговорок о черте и невинном дитяти, ты, несомненно, слышала их от тетушки Лизбет, но старая крыса, конечно, не догадывалась, как она была близка к правде. Прости, что я отдал тебя этой гарпии, но тогда она была единственной бездетной женщиной, помышляющей о том, чтобы взять ребенка, сосед которой к тому же собирался отдать в университет своего одаренного сына, будущего врача. Все-ж-таки у тебя появился кров и возможность учиться.

Я промолчала в ответ. Теперь, пожалуй, я верила ему. Призраки магического кристалла не могут быть доказательством истины, но история, только что рассказанная, подходила к моей жизни, как отгадка к загадке. Самозванец, который был Фаустом из Виттенберга, и девочка, склоненная к блуду. Безумное, греховное стремление к знанию, отвержение всего, что люди называют благим, помимо мудрости; и беспомощное отчаяние, туманящее разум. Брезгливая ненависть к тому, кто сейчас заискивающе улыбался мне (как, должно быть, тогда — ей); и понимание того, что этот некто хочет извлечь выгоду из дружбы со мной и что-то предложить взамен. Да, я была их дочерью! И если духи преисподней стояли над моей колыбелью... что ж, хорошо, что я теперь знаю об этом, многое становится ясным.

— И что же... — Я не смогла назвать ее матерью. — Что стало с Маргаретой?

— Как я уже сказал, она отдала тебя моему прислужнику, и, надо полагать, разлука с ребенком стала последней крупицей в горе несчастий. Вскорости после этого разум окончательно оставил ее. Она бродила, распевая песенки, и едва ли не каждому встречному простодушно рассказывала, что в один месяц убила свою мать и свою дочь. В конце концов бдительный городской суд повелел схватить ее, основываясь на показаниях соседей и ее собственных словах. — Дядюшка оскалился и повел плечами, что, вероятно, должно было означать смех. — Хотел бы я знать, зачем вы наговариваете на дьявола, если при всем усердии он не мог бы причинить вам больше вреда, чем вы сами причиняете себе! Подземелье просветлило ее память. Гретхен клялась судьям, что ее дочка жива, что ее унес неизвестный человек, когда ребенку не было еще и дня, — но эти-то слова и убедили всех, что она безумна. Кому, скажите на милость, могло понадобиться девицыно отродье? Да никому, кроме разве что черта! О приемыше Лизбет, разумеется, никто не подумал — в большом городе немало девушек платит зимним горем за весеннюю радость. Убийцу собирались казнить на площади, но бедная Гретхен обманула чаяния горожан, скончавшись прежде того.

Перекрестясь, я заметила, что Дядюшка болезненно дергает ртом, но сейчас мне было не до того, чтобы уважать его природу и сущность. Тьма подземелья стеснила мне дыхание. Господи, какая жестокая смерть, какая страшная кара... Моя мать, которую я, случалось, проклинала в душе, была семью годами младше меня — и неизмеримо несчастнее. Впору устыдиться моих собственных сетований. А он, мой отец — как он посмел ее покинуть? Если он был столь мудр, как о нем говорят, почему позволил нечистому обмануть себя?..

— Я не сказал, что обманул его, — сразу же отозвался Дядюшка. — Он не знал, что Маргарета в тягости, и полагал к тому же, что смерть матушки придаст ее мыслям другое направление, она перестанет печалиться о друге сердца, назовет его негодяем, а свою любовь — грехом, который следует искупить и забыть. Он и сам стремился забыть ее, а я всего лишь помог ему в этом. Спроси он у меня, быть может, я рассказал бы ему о тебе... но всякий раз, как мой господин вспоминал о Гретхен, я слышал не вопросы, а ругань, которой он пытался заглушить укоры совести. В подобных случаях у вас ведь всегда виноваты бесы! Я ничего не сказал ему, Мария. Не упрекай меня. Поверь, из него вышел бы еще худший отец, чем из Лизбет — приемная мать. Сама посуди, долгое время у нас даже не было постоянного пристанища...

Я горько усмехнулась, услышав это «нас». Меня не интересовали мужские и бесовские оправдания. Я снова была маленькой девочкой, мы с каретниковой дочкой сидели в темном погребе, и я слышала хрипловатый шепот подружки: «Сумасшедшая Грета — она крадет детей и убивает. Ее хотели казнить, а она ожила и улетела. Правда-правда, клянусь Святым Крестом!..» Грета, Маргарета... Плохая шутка, черт.

— Плохая, — охотно согласился Дядюшка, прервав свой рассказ о Лейпциге и безденежьи. — Я мог бы снова спросить, а причем тут черт, и воззвать к твоей логике, но не стану этого делать. Довольно праздных разговоров. Как ты, вероятно, уже поняла, я отыскал тебя не единственно затем, чтобы огорчить печальной повестью твоего рождения.

— Зачем же еще?

— Я намереваюсь рассчитаться с долгами, — заявил Дядюшка и значительно выпятил нижнюю губу. — Твой отец не смог выполнить обещанного, и все же я не хочу, чтобы меня назвали неисправным. Тебя учили, что духи зла не держат обещаний, но это не вся правда. Есть особые обещания, которые мы вынуждены исполнять, если не хотим себе... гм... да, больших, очень больших несчастий. Я клялся твоему отцу в том, что у него не будет ни одной действительной причины для недовольства мной. Единожды у него была такая причина, если a priori не принимать во внимание... Словом, это была история с твоей матерью и тобой. Очевидно, что, как бы я ни поступил, он имел бы основания быть недовольным. Я выбрал наилучший, по своему разумению, путь: как подобает верному слуге, позаботился о господине, а также сделал все, что мог, для тебя. Но теперь я хочу довершить начатое. Во-первых, вот это.

Дядюшка вынул из-под стола маленький ларчик и поставил его передо мной. Тоненько звякнул ключ в замке, и я не смогла удержать возгласа восхищения.

### Глава 5.

Свечной свет коснулся драгоценных уборов. Чего только не было в том ларце! Цветные прозрачные камни, которым я не знала имен, золотые цепочки и подвески, нитка розового жемчуга и такие же серьги...

— Жемчуг подходил к ее имени, — сказал Дядюшка. — Твой отец подарил это твоей матери. После всего, что случилось, ларец остался у одной ловкой кумы — но ты, Мария, должна знать, что сводницам нажитое не идет впрок.

Он жестоко усмехнулся.

— Теперь этот ларчик со всем, что в нем, по праву принадлежит тебе. Вот зеркало. И, пожалуй, еще свечу.

Должно быть, нет человека, который не знает этот лубок: «Девица, Зеркало и Дьявол». Суть назидательной картинки вполне ясна, но да не спешит читатель упрекать меня. Двадцати трех лет отроду, я видала свое отражение в зеркале немногим чаще, чем дьявола во плоти, и пускай меня судят лишь те мои сверстницы, у которых за всю жизнь не бывало даже медного колечка на пальце! Еще в детстве подружки однажды прокололи мне швейной иглой дырочки в ушах, а вот сережек так никто и не подарил... Выдернув нитки, дрожащими пальцами я вдевала в уши золотые петельки и почти со страхом косилась на ту, в темном стекле.

Порой, когда благодетельница поносила мое уродство и непривлекательность, я думала, не стала бы я милее, если бы на мне были цветные наряды и украшения вместо латаного тряпья. До сего вечера у меня не было случая это проверить, и вот... Не знаю, какие уж там чары были на чертовом зеркале, но незнакомка в нем показалась мне столь хороша, что в первый миг я забыла даже гордиться и просто любовалась. Светлое надменное лицо (так, стало быть, выглядит мой испуг!), тонкий нос и широко раскрытые светлые глаза, и налобный жемчуг ложится у бровей так, будто для меня низан. Так, значит, я красивая. Я могу быть счастлива. Я поворачивала голову, глядя, как сверкают пурпурные камни у моих щек. Карбункулы? «Их называют благородные гранаты», — подсказал Дядюшкин голос.

Были в ушах у нее дорогие жемчужные серьги,

Но и жемчужный убор бледен казался на ней... —

латинские стихи, сложенные неким совсем не античным поэтом и случайно прочтенные мной два года назад, впервые дрогнули в сердце, став живыми и прекрасными. Кто знает эти два стиха, вспомнит и конец поэмы, попросту языческий и непристойный, но сейчас мне странным образом понравилось и это. Отчего бы и нет? Чем я хуже иных?..

Дядюшка усмехался, глядя на меня. Ничего особенного, преисподнего не было в этой улыбке, но я вздрогнула, будто облитая холодной водой. Он следил за мной, и тоже, вероятно, оценивал мой облик, и я ему казалась смешна... Пропади все пропадом, он слушал мои мысли!.. Кровь бросилась в лицо мне; чары развеялись; теперь я видела и тени на впалых щеках, и худую шею, и серое полотно чепца, отменно подходящее к золоту и жемчугу... Как я могла настолько поглупеть?! Кого собралась прельщать, старая заморенная кляча? Вместо того, чтобы предаваться дурацким мечтам, подумала бы о серьезных вещах: золото, камни — ведь это все можно обратить в деньги! Я могу стать свободной, уйти от тетушки Лизбет! Только как бы сделать, чтобы она не наложила свою руку на мой ларец? Вот о чем надо поразмыслить. Сколько за это дадут ювелиры? Сотню гульденов? Больше?

— Сотня гульденов изрядные деньги, — насмешливо сказал Дядюшка, — ларчик же стоит дороже... Но, впрочем, об этом мы побеседуем потом. У меня есть еще один подарок для тебя. Верней, возмещение долга.

— Что еще ты задолжал моему отцу? — спросила я, снимая украшения. Дядюшка снова засмеялся и пальцем пригладил бородку.

— Заботу о тебе, дитя. Ты столько претерпела в своей юной жизни, что он имеет все основания быть недовольным мною, и это-то я хотел бы поправить. Я полагаю, прежде всего следует исцелить главную обиду, нанесенную тебе, — совершить то, о чем ты понапрасну просила... там, в соборе.

Незрячей рукой я уронила жемчуг на стол. То, о чем я просила в соборе?.. Я припомнила мои бессвязные мольбы, и меня снова обожгло стыдом и гневом: так он и это подслушал?! Но что он разумеет под главной обидой?

— У меня тонкий слух, — виновато разведя руками, сознался Дядюшка, — и потому часто бывает, что я слышу слова, обращенные к другому. Что до главной обиды — я думал, ты сразу догадаешься. Разве не чудовищная несправедливость, что частица дерзкого духа и светлого разума знаменитого Фауста оказалась заточена, словно в темнице, в беспомощном женском теле? Будто мало проклятия смертной жизни, еще проклятие Евы! Воистину, слепые и бессмысленные силы орудуют там, где душа обретает плоть! Взгляни на себя еще раз, Мария, — он опять поднял передо мной зеркало, которое опер было о крышку стола. — Взгляни так, как я гляжу на тебя. Клянусь Девятью Кругами, ты истинное дитя моего бедного Иоганна! Те же глаза, тот же лоб, те же стиснутые губы... и ты родилась девочкой! Вот глупая, бездарная шутка! Я спрашиваю тебя, Мария: в самом ли деле ты хочешь это исправить? Хватит ли решимости?

Я снова смотрела на свое бледное лицо и потемневшие глаза. Это — лицо юноши, студента университета, одного из студентов доктора Майера? В самом деле стать одним из них... Господи (я не заметила, кого призываю), да неужели это возможно?.. Нет, я сошла с ума, я неверно поняла...

— Ты поняла верно. — Дядюшка положил зеркало на стол плашмя и, взяв меня горячими пальцами за запястье, отвел мою руку ото лба. — Однако не все обстоит так, как ты подумала. Проще... но в чем-то и сложней. Сейчас я покажу тебе.

Со свечой в тяжелом подсвечнике он подошел к алькову и поманил меня пальцем. Я подошла. Дядюшка отдернул полог и опустил свечу пониже.

Там спал, разметавшись на широкой кровати, никто иной, как кудрявый Генрих, студент, который сегодня утром читал Катулла. Спал мертвым сном, даже не стянув башмаков и не расстегнув плаща; дыхание было еле приметным, и ресницы не дрогнули от близкого света.

— Первая и наиглавнейшая беда германского студенчества, Мария, — возгласил Дядюшка на манер проповедника, — состоит в неумеренном пьянстве. Из всех же вин, которые пьют молодые люди, самое опасное — даровое, сиречь оплаченное не тобой; ибо его слишком легко выпить больше, чем нужно. Что касается мальвазии, это гордое вино, которое не любит, чтобы вслед ему бежало темное пиво. Темному пиву, равно как и светлому, надлежит идти вперед, а кто нарушает сей обычай, бывает сурово наказан, чему примером служит этот юноша, — Дядюшка потрепал кудри бесчувственного школяра и присел на край ложа. — Запоминай, Мария, эти уроки тебе пригодятся. Держи-ка свечу. Поставь ее и садись рядом. Что же ты ничего не скажешь?.. Ну хорошо, пока буду говорить я. Ты знаешь, что ни наука, ни магия не способны сотворить тело, во всем подобное обычному человеческому телу, ниже вдохнуть подлинную жизнь в тело мертвеца — иные делают это, о да, но... как это говорится насчет ветхих мехов? Ну, неважно. Словом, мы можем воспользоваться единственным способом, искони нашим, и это обмен. Честная и справедливая мена.

Дядюшка толкнул Генриха пальцем в щеку, поворачивая его голову ко мне.

— Славный юноша. Мог бы достигнуть больших успехов, если бы не чрезмерный интерес к женщинам и веселью да не поразительная лень. От природы неглуп, и мозги не совсем еще высохли. Ни врожденных недугов, ни дурных болезней. Родители далеко, в горной деревеньке на юге. Здесь — двое-трое приятелей, не слишком близких; девчонки, но также не слишком... невестой не назовешь ни одну. К тому же ученик почтенного господина Майера. Скажу откровенно, при всем усердии я не смог бы лучше устроить твою судьбу. Его же простой душе будет неплохо и в женском платье... Что ты ответишь мне, Мария?

Я ничего не ответила. Беззащитное лицо спящего теперь не было таким отвратительным, как давеча утром, когда он подмигнул мне. Воистину, вот оно — то, о чем я молила. Я — мужчина, член университета, ученик господина Майера; никто не смеет указывать мне и судить меня; я могу посвятить свою жизнь наукам, и это будет вполне естественно и похвально... А он? Веселый студент, очнувшийся безродной девицей, приемышем Лизбет?..

— А ты не жалей его, — посоветовал Дядюшка. — Первое: кто не дорожит своим счастьем, тот его лишается, так устроен подлунный мир. Недаром я выбрал именно его, а не кого-нибудь из более прилежных. Не все ли равно, покинет ли он университет из-за лени и пьянства или по иной причине? Второе: если твоя участь еще несколько часов назад не казалась тебе чрезмерно тяжелой, тем паче она не будет тяжела для него. Третье: совестно отступать, когда свершается то, чего ты страстно желал. Разве нынче утром ты не помышляла о том, чтобы занять именно его место? Ну и, наконец, четвертое (сказав это, он встал с ложа), вино в малых дозах — не яд, но лекарство. Не будет вреда, если ты немного выпьешь.

Я взяла кубок обеими руками. Вино показалось мне травяным соком, я выпила сразу все.

— Ну-ну, — Дядюшка скрипуче засмеялся, — ты и вправду дочь своего отца! Тот тоже, бывало, хлещет рейнское, будто колодезную воду, а наутро выспрашивает у товарищей, что он натворил накануне, и огорчается... Пьяный чародей, силой равный твоему отцу, — это страшно, Мария. Ты же избегай и вина, и чародейства, кроме разве что натуральной магии. Жаль, что в Польше ее теперь не изучают, но, впрочем, университет в Кракове и по сей день неплох. Возможно, ты посетишь его, надо поразмыслить, как бы это уладить...

Университет в Кракове!.. Я счастливо засмеялась. В последний раз я ела много часов назад, а вино пила впервые в жизни. Опьянение обрушилось, словно снег с крутой крыши, свечи вспыхнули ярче, и кровь зашумела в ушах. Я не слышала больше голосов жалости и здравого смысла, одно только пение счастья достигало моего слуха. «Никогда не верьте ему...» И все же я сделаю это. Не забывая, разумеется, о коварстве нечистого...

— Когда? — спросила я. Дядюшка понял:

— Сейчас же. Чего ждать?

Сердце мое стукнуло о самые ребра.

— Сейчас? А как же... — Тысяча пустяков, составляющих тихую жизнь сироты Марии, промелькнули перед моим мысленным взором, и на любой из них было бы глупо ссылаться, испрашивая промедления. — Как же тетушка Лизбет, она ведь будет искать меня?

— Ох, поздненько ты вспомнила о тетушке! — Дядюшка укоризненно покачал головой. — Погляди, за окном темнеет. Давным-давно пробило десять, моя милая Мария. Счастье, что я не потерял осмотрительности за приятной беседой. Тетушка забыла о тебе. До завтрашнего заката она не припомнит, что ты не пришла ночевать, даже если твое имя упомянут в разговоре. Взгляни-ка.

Он снова встряхнул магический кристалл. Преодолевая головокружение, я заглянула в мерцающий омут. Тетушка Лизбет задвигала засовы на двери; лицо ее, озаренное свечой, носило своеобычное выражение брюзгливой скуки, несколько смягченное в этот час радостью по случаю того, что день прожит.

— Подумай сама, так ли она глядела бы, если бы думала о том, что ты пропала? Бешенство пополам с торжеством, вот что мы бы увидели... А сделал я это опять-таки ради тебя. Чары будут действовать в течение суток; если, паче чаяния, прежняя жизнь покажется тебе милее новой, все можно будет вернуть назад. Тогда подумаем, как быть с ларцом и как тебе расстаться с доброй женщиной без особого шуму. А паренек еще долго не проснется, его пьяная душа может и не заметить, что побывала в женском теле... Все ли я предусмотрел, Мария?

— Что я должна делать? — мой голос прозвучал не совсем верно, словно слезы подступили к горлу.

— Всего ничего — поцеловать его в губы!

Замешательство от этих развязных слов, вероятно, отразилось на моем лице, потому что Дядюшка насмешливо закивал:

— Ох, ох, беда с вами, юная девица! Кто же просит у вас поцелуя страсти? Когда оживляют вытащенного из воды, в этом нет ничего любовного — так и тут. Нужно крепко прижаться губами, чтобы ни щелочки не нашел дух... Ну же! — он подхватил спящего Генриха и ловко посадил. — Придерживай голову, так будет ловчей. Все получится само...

Я придвинулась ближе. Пальцы запутались в кудрях, влажных от жаркого сна. Горячие губы пахли вином, которого уже не принимала кровь. «Не бойся, деточка, все хорошо...» Голова кружилась сильней и сильней, но я продолжала вдыхать тошнотворный винный запах...

### Глава 6.

...Передо мной снова было зеркало, но отражение мне не повиновалось, не желало открыть глаза, поднять склоненную голову. Девушка падала, сраженная сном, и пришлось схватить ее за плечи.

— Положи ее, — прокаркал голос сзади. Жесткие пальцы направили мою руку. — Вот так. Осторожней... Да. Недурна собой и плоть от плоти моего милого друга, но всего лишь девица... Как ты об этом думаешь, Генрих?

— Что? Ох... — собственный голос, кажется, испугал студента, он откашлялся и обернулся. — Так... уже... это случилось?

— Я же тебе говорил, — улыбаясь, Дядюшка дружески потрепал юношу по спине. — Чистая работа! Рад приветствовать сына Иоганна! — Студент рассеянно пожал протянутую руку и в продолжение дальнейшей речи не мог отвести взгляда от своей — своей ли? — руки. — Генрих Хиршпрунг, для приятелей просто Генрих — привыкай к этим именам, имя, как и тело со всеми его членами, — пустяк, который иногда становится важным. Мне же будет приятно звать тебя Генрихом — так, видишь ли, твоя мать называла твоего отца, и позднее... Будь добр, придвинь стул поближе!

От чересчур резкого рывка дубовый стул скакнул по полу и едва не врезался им в колени. Дядюшка захохотал.

— Легче, легче, дружище, уж не настолько ты пьян, чтоб не соразмерять свою силу! Привыкай и к тому, что отныне твоим рукам тяжелое покажется легким. Так заведено, что парни намного сильнее девиц, и это мудро, — иначе весь род человеческий, чего доброго, пресекся бы... Ну да ладно, об этом после. Есть хочешь, сынок?

— Хочу, — ответил Генрих и засмеялся. Хмель по-прежнему кружил голову и заставлял сердце стучать сильнее. «Ну да, я же выпила... Или это он выпил?»

— У вина ведь тоже есть дух, — непонятно пояснил Дядюшка и сделал приглашающий жест. — Отведай пока паштету, а потом спустимся вниз. Ты как следует выспался, и тебе не повредит веселая компания. Здесь ты никого не удивишь даже самым странным поведением, твою девичью робость спишут на хмель, а ты тем временем присмотришься и обвыкнешься... Нет, нет, не скромничай! Отрезай побольше! Вот так. Потом я провожу тебя к дому, где ты остановился, а утром, когда пробьет семь, пойдешь к господину Майеру. Полагаю, почтенный доктор будет весьма удивлен твоими успехами. Вечером я снова жду тебя здесь, дабы ты мне сказал, удался ли опыт... Уже наелся? Ну ничего, проголодаешься — там подадут. Что ж, Генрих-Мария, пойдем! Где моя гитара?

Он вытащил из-за ложа странный инструмент, немного похожий на лютню, но больше и с коробом в виде арабской цифры 8; задетые струны издали густой басовитый звон.

— Я привез ее из Саламанки, — сказал Дядюшка. — Подобная штука там не в диковинку. По моему убеждению, для веселья она подходит больше, чем лютня. А что веселье там уже началось, я тебе, парень, смело могу обещать.

Дядюшка не ошибся. Зал был полон; пар из мисок, чад от факелов и горелого мяса собрался в плотное облако, а голоса звучали куда более громко, чем это бывает днем, и спотыкающийся лютневый перебор был еле слышен. За длинным столом, пожалуй, не нашлось бы места, если бы некто, судя по худобе и следам обильных возлияний на юном еще лице, — школяр, не чающий более докторской степени, не встал и не прокричал:

— Эгей, господин Шварц! Доброго вечера! Пожалуйте к нам! А Генрих все с вами? Эй, Генрих, как здоровьичко?

— Хорошо, благодарю вас, — вежливо ответил Генрих-Мария. — Как ваше?

— Га-га-га! Ну, паренек, ты отмочил! — развеселился вопрошавший. — Присаживайтесь, господин Шварц, давеча вы нас угощали, теперь мы вас...

— Эй, Франц, полегче, — перебил хлебосола юноша более степенного вида. — Кто это — «мы»? Уж не ты ли?

— Хватит спорить, хватит спорить, — Дядюшка не дал Францу обидеться. — Поскольку я здесь человек новый и, можно сказать, гость честной компании, да вдобавок и дела мои в вашем славном городе идут успешней некуда, я хотел бы еще раз угостить всех присутствующих...

Последние слова потонули в восторженных воплях и улюлюканьи. «У-у-у! О-о-о! Vivat господин Шварц!» Сидевший напротив сорвал с головы шапку и подбросил ее к потолку, другой вспрыгнул на скамью, отколол несколько весьма рискованных коленец и рухнул бы на стол, прямо в дымящееся блюдо, когда бы его не подхватили добрые друзья. Генрих ошеломленно водил глазами, обозревая буйное сборище. Сосед слева толкнул его локтем в бок и прошептал: «Ну и приятель у тебя! Где он берет свои гульдены, не разнюхал?» Генрих только мотнул головой.

Прокричали славу дорогому гостю, и вино опрокинулось в глотки. Генрих не смог вразумительно ответить на вопрос, отчего он так мало пьет, его хлопнули по плечу, и полупустая кружка ненароком оказалась в руке у соседа.

— Песню! — гаркнул кто-то.

— Песню, песню! — Фабиан, тебе петь! — Всем петь! Ecce quam bonum... — Нет, замолчи! Ты гугнивый! — Я гугнивый?! — Тихо, вы! Пусть Фабиан поет, пока трезвый! — Как это трезвый? Он что, не пил с нами?! Позо-ор!.. — Тихо, вы, все! Молчать! Пой, Фабиан! — Что ты вчера пел, про доктора Фауста! А господин Шварц подыграет! Да, господин Шварц?

Дядюшка, весело оскаляясь и косясь на Генриха, перебрал лады. Фабиан — тот, кто прыгал на скамье, коренастый и толстощекий, со сросшимися бровями — махнул рукой на Франца, который никак не мог закончить невнятное объяснение, затем подмигнул музыканту и стукнул о стол, отбивая счет.

— Приехал доктор всех наук
И с ним его нечистый друг
Из Виттенберга в Лейпциг.
Окончен день, настала ночь,
А без вина совсем невмочь —
Такое, право, горе...

Голос у Фабиана и впрямь был неплох, и петь он был превеликий мастер. Низкий звон гитары странно волновал сердце, придавал шуточной песенке некое важное тайное значение, которого она конечно же на самом деле не имела... Улыбайся, улыбайся, говорил себе Генрих, и когда вино добралось до головы, песенка вправду предстала смешной.

— «Здесь кто-то глуп, а кто из нас —
Про то узнаем мы сейчас», —
Ответил доктор Фауст.
И подбочась кричит с седла:
«Вперед, толстуха, но, пошла!» —
И бочка поскакала!

Застолье взревело: каждый вообразил чародея верхом на бочке и ужас хозяина, проигравшего залог. Песня кончилась, Фабиана и господина Шварца наградили рукоплесканиями. Генрих взглянул на Дядюшку; тот беззвучно расхохотался, потом шепнул ему на ухо, прикрывшись ладонью: «Было, было! Почти в точности так! Не седлал он ее, это приврали, а прочее... ох!»

Опрокинули еще по кружке. Попытались исполнить круговые куплеты — каждый по четыре строки, да, на счастье Генриха, сбились и замяли пение за два человека до него. Сосед слева по имени Антон взял через стол лютню и, зачем-то оглянувшись, завел: «Пошла я как-то на лужок...» Немецкие нечетные строки чередовались с латынью в четных, и ежели родной язык певца говорил о сравнительно благопристойных предметах, латинские обороты были таковы, что Генрих залился краской и потупил глаза в стол. Боже небесный, вот так песенка. Куда там Катуллу...

Теперь хохотали не столь дружно: видать, в латыни не все одинаково преуспели. Следующая песня была чисто немецкой, но не более приличной: «Девица по воду пошла, трала-ла-ла! Девица воду пролила, трала-ла-ла!..» Дядюшка молча посмеивался.

Часом позже хмель настроил собравшихся на возвышенный лад. Застолье поредело и утихло (ибо самые шумные уже оказались под столом и не могли идти в счет). Лютню взял Фабиан, нежданно-негаданно снова протрезвевший. Собутыльники пригорюнились — народная баллада была превыше похвал. Приятель Фабиана, доселе не певший, подтянул в терцию:

Расчеши свои волосы, Лоре,
Позабудь свое горькое горе!
Не забыть, отвечала она,
Унесет мое горе волна...

Было за полночь, когда Генрих и господин Шварц покинули трактир, нарочито шумно прощаясь со всеми добрыми друзьями и пошатываясь. Звездная июньская ночь оказалась светлым-светла, небо, синевато-серое, как бывают цветы сирени, все еще белело на закате, и даже камни мостовой отчетливо виднелись под ногами. Глотнув влажной ночной свежести, Генрих ускорил шаг.

— Ну как? — осведомился нечистый. Он, разумеется, был совершенно трезв. — По душе тебе новая жизнь?

— Странно, — ответил Генрих. — Будто сон снится, и знаю, что надо проснуться, работа ждет, и не могу...

— Бедняга, — Дядюшка добродушно рассмеялся. — Досталось тебе... Ну да ничего, эти страхи ненадолго. Теперь нет над тобой руки, веселись хоть всю ночь!

— Не сказать, чтобы мне очень понравилось это веселье. Фабиан хорошо пел, но что до остальных...

— И правильно! — горячо подхватил Дядюшка. — Всю жизнь проводить в трактирах — это для пьянчуг вроде Франца. Ты же сумеешь иначе распорядиться своей свободой, найдя более возвышенные удовольствия. Думаю, доктор Майер теперь изменит свое отношение к тебе, мой милый Генрих, и вы проведете вместе немало приятных часов... — Заметив тень, пробежавшую по лицу юноши, он перебил сам себя: — Должен сказать тебе, что я глубоко уважаю почтенного доктора. Сейчас он, несомненно, один из самых образованных людей в городе, я доволен, что не ошибся в нем. Но, не пойми меня превратно, молодому человеку с твоими дарованиями не место в захолустье. Я уверен, что в скором времени твой наставник скажет то же самое. Уж если ты добрался сюда из своей деревушки, следует продолжить путь к храмам мудрости, верно я говорю? Мир велик, и в нем много университетов...

— Я хочу в Гейдельберг...

— Э, чепуха! Для чего менять глушь на глушь? Отправляйся в Париж, вот о чем я хотел сказать! Сто лет назад я сказал бы: поезжай в Италию, не сейчас Болонья и Падуя уже не те, совсем не те... У тебя все задатки медика, но только во Франции ты найдешь людей, которые способны читать человеческое тело, как ты читаешь книги. Они на верном пути, да, на верном пути, говорю тебе это как бессмертный дух. С иными из них я не отказался бы помериться силами, хоть в шуточном поединке! Да и не в одном этом отношении Париж есть город, где многому можно научиться. Слыхал ли ты такое имя — Пьер Абеляр?.. Эх! Ну, не беда, не беда, все еще впереди. Неплохо бы тебе выучить французский, но и это успеется, а для начала довольно будет и латыни. Но клянусь, что парижский университет достоин тебя, лучшего не пожелал бы и твой отец! Четыре столетия он вскармливал лучшие умы Европы, те камни помнят... кого только они не помнят! Если ты не слишком утомлен, я рассказал бы тебе немного...

Голоса далеко были слышны в тихих переулках. Караульщики окликнули было двоих прохожих, но несколько монет побудили их продоложить путь, а господин Шварц как ни в чем не бывало снял с плеча свой диковинный инструмент и запел французскую песенку. Генрих внимал звукам незнакомого языка, радостно улыбался ночным сумеркам и чувствовал, что дух его понемногу укрепляется. Отступили страхи и невнятные сожаления о чем-то утраченном. Действительно, потеря прежнего тела ничто по сравнению с тем, что обретает душа. Та самая душа, которая не далее как нынче днем билась, словно в темнице, не находя выхода! Невежество, черная работа, келья в католическом монастыре — вот страшный сон, от которого я проснулся! Новое имя... да, новое имя, но сущность моя осталась неизменной, вот что важно, и притом получила свободу...

Господи Иисусе! (Извини, Дядюшка...) Ночная легкость и головокружение восторга поднимали Генриха на своих крыльях — вот так рождаются мифы о летающих людях. Он покинет этот город, где ни одна душа его не любит... кроме господина Майера, но Генрих положил себе, что непременно будет навещать его и когда-нибудь откроет учителю правду... Он увидит чужое небо и священные гробницы древних королей. Он встретится с Парацельсом, Филиппом Меланхтоном, узнает и других ученых мужей, быть может, сумеет заслужить их уважение и станет одним из них... ну, по крайности, будет честно трудиться и хоть чего-нибудь достигнет! Он воспримет как родные диковиннейшие наречия, от арабского до халдейского, он будет странствовать, выучится ездить верхом, а потом ступит на палубу корабля. Он проследит и движение планет в небесных сферах, и движение соков в человеческом теле. Он напишет книгу, в которой будут объяснены тайны — он еще не знал, какие именно, но сейчас гармония мира представлялась ему легко постижимой.

Генрих засмеялся в ответ мигающей звезде, и забавной скороговорке чужой песенки, и собственным хвастливым мыслям, и грядущему счастью, — как вдруг в ближнем доме яростно распахнулась ставня, ударясь об стену, и выставилась заспанная рожа в белом колпаке.

— Эй, вы! Убирайтесь отсюда! Совсем стыд потеряли, ученые, — ни сна, ни отдыха честным людям! Сейчас вот как плесну!..

— Сдается мне, почтенный господин и сам нарушает покой, — зловеще-любезно заметил нечистый. — Я могу замолчать, но только если и вы...

— Дядюшка, не троньте его, умоляю вас! — вскричал Генрих, увидев, как тот опускает гитару, чтобы освободить руки. — Пусть его, пойдемте! Я так счастлив!

Нечистый щелкнул языком и медленно улыбнулся.

— Ты счастлив, это самое важное, — сказал он и, обернувшись к окну, крикнул: — Спи с миром, толстая морда! Благодари сына моего куманька, что я не подыскал тебе наказания, какого заслуживает твое нахальство!

Напутствуемые шумными проклятиями, двое ночных бродяг покинули переулок. Из-за угла, словно насмехаясь, вновь донесся струнный звон.

В свою каморку Генрих попал только под утро. Сальная свеча в плошке озарила бедное ложе, книги на столе, небрежно завязанный мешок. В мешке обнаружились рубаха и штаны на смену, запутанные кипарисовые четки и длинные бусы из синих камешков. Деньгами школяр не был богат. Странно было перебирать эти вещи, как ни кинь, чужие; странно и нехорошо, будто вот-вот придет настоящий хозяин, даст по шее и будет прав; но Генрих старался подавить это бессмысленное ощущение. Четки, может быть, подарила мать. Бедная женщина, верно, католичка, всерьез думала, что ее сынок в таком большом городе каждый день будет посещать прекрасный собор... Ну что ж, постараюсь быть хорошим сыном.

А синие бусы? Значит, есть где-то девчонка, на подарок которой не жалко последних монет... Господи, что ж это?! При мысли о неизвестной девчонке Генрих-Мария смутился чуть не до слез. Боже, срамота какая! Тьфу ты, Дядюшка, как же я позабыл об этом, ведь это же подумать смешно и стыдно... А впрочем, если такова плата за счастье, то по справедливости она еще мала. Ученому пристало целомудрие, в особенности если первую треть своей жизни он пробыл девушкой. На сем оставив праздные мысли, Генрих взялся за книги — и восхищенно присвистнул. Первый же том оказался отлично изданными речами Цицерона. Хотел бы знать, где я это стяжал?.. Придвинув свечу поближе, студент углубился в чтение и не поднял головы от страниц, пока в окошке не забелел рассвет.

### Глава 7.

— Доброго утра, господин.

— Доброго утра. — Бледное лицо и воспаленные, блестящие глаза бездельника школяра побудили доктора ответить крайне сухо. Похоже, юнец воображает, что целью его пребывания в городе являются пустые увеселения. Он заблуждается.

— Готов ли ты сегодня?

— Да, господин.

— Садись и читай.

Юный Генрих развернул книгу. На первом же периоде господин Майер отвлекся от прописи кожной мази. Мальчишка, который вчера спотыкался через слово, сегодня читал гладко, без единой запинки. Однако господина Майера было нелегко провести, школярские трюки были ему не внове. Сопляк выучил начало наизусть, ясно как день. Где-то раздобыл копию и вызубрил, хочет доказать мне, что я к нему несправедлив. Добро, упражнять память — полезное дело. Посмотрим, сколь далеко он заглянул... Но школяр все читал и читал, не думая спотыкаться, и походило на то, что выученный им фрагмент превышал возможности человеческой памяти! Что такое, во имя Господа, снизошло на никчемного парня?! Да вправду ли он настолько глуп, как мне казалось? Не притворялся ли он прежде? Нет, немыслимо...

Господин Майер приказал Генриху остановиться и, не выдержав более, испытующе взглянул ему в лицо. Мальчишка ответил невинным взором и ясной улыбкой. Доктор нахмурился. Смутное воспоминание шевельнулось в его уме, но прообраз не пожелал воплотиться, и доктор так и не смог понять, на кого похож этот бездельник, в одночасье ставший усердным. Вдобавок его томила другая забота: Марии давно уже следовало придти. Вчера она казалась болезненно возбужденной, уж не лихорадка ли?.. Послать кого-нибудь справиться о ней он пока не решался, и снова и снова косился в окно. Нет, видно, не придет, что-то случилось. Вправду заболела, или приемная мать лютует. А Конрад не торопится с ответом... Незаметно вздохнув, доктор отвернулся от окна и вызвал следующего.

По окончании короткой лекции, которая всегда следовала за занятиями, Генрих остановился во дворе перед домом господина Майера. Ноги чуть было сами не понесли его к соседнему дому. Надлежало сосредоточиться перед дневными трудами, дабы не выдать себя какой-нибудь мелочью. Предстояла еще математика в университете, и Генрих-Мария страшился, не выйдет ли он полным остолопом в сравнении с теми, кто занимался этой дисциплиной систематически. Да и успехи в латыни... Холодный, подозрительный взгляд господина Майера оказался более жестоким испытанием, чем это мыслилось вчера. Удастся ли мне вернуть его привязанность?..

Он не сразу обернулся, когда его окликнули. На черном крыльце стояла девушка с метлой.

— Здравствуй, Генрих! Ты не слышал, как я звала? Совсем заучился?

— Здравствуй, — растерянно улыбнулся Генрих-Мария. Кетхен, судомойка в доме Майеров, вчера звала приходить к колодцу... Ой, нет, не то! Кажется, она с Генрихом тоже была знакома. Правда, несколько иначе.

Кетхен соскочила с крыльца, отбросив метлу. Генрих опомниться не успел, как она уже стояла перед ним, весело глядя снизу вверх, — и радость в серых глазах стремительно таяла.

— Что такое? Ты мне не рад, Генрих? А говорил, что умрешь — не дождешься утра... А сам и не зашел...

Такой Кетхен Мария никогда не видала; даже смотреть было неловко. Глаза девушки бестолково перемаргивали, губы собирались кружочком, как у карпа, и голос был тоненький, по-детски капризный. Это она старается понравиться Генриху, то есть мне в обличьи Генриха, — но для чего она так безобразит себя? Неужели и я была такова перед тем парнем на площади?.. Эти и подобные им мысли, вероятно, отразились на лице Генриха-Марии, потому что Кетхен вдруг воскликнула с неподдельным отчаянием:

— Генрих, я тебе больше не нравлюсь?

«Да», — чуть-чуть не ответил Генрих, но прикусил-таки язык, пожалев девушку. Чем она виновата?

— Прости меня, Кети. Я вчера выпил с друзьями, оттого сегодня невесел. Понимаешь?

— А-а... — Кетхен снова заулыбалась. — Это я понимаю. Но ты не бойся, скоро все пройдет. Поцелуй меня.

Прикосновение девичьих ладошек было словно удар, и проклятое тело отозвалось колокольным гудом. Что же это, Господи, откуда в ней такая сила, или она ведьма?..

Вспыхнувший ужас оказался сильнее жара в крови. Прежде, нежели Генрих успел подумать о чувствах юной девы, руки его уперлись в плечи Кетхен; и оттолкнул он ее сильнее, чем намеревался. Девчонка едва не упала и со злостью отбросила руку, опоздавшую ее поддержать.

— Ты нашел себе другую, — протяжно выговорила она. — Трактирную шлюху.

— Клянусь тебе, что нет, — ответил Генрих. Он уже обрел власть над собой, и теперь ему было и досадно, и смешно, и немного совестно.

— Как смеешь ты клясться мне! Грош цена твоим клятвам, уж я это знаю!

— А в чем я клялся? — с тревогой спросил Генрих. Но Кетхен приняла его простодушные слова за злую насмешку.

— Не трусь, не припомню тебе! Говорил-то ты... — Что именно говорил Генрих, осталось неизвестным; слезы наполнили светлые глаза, рот жалко искривился. — Убирайся, скучать не буду! — крикнула Кетхен плачущим голосом, повернулась на каблуке и убежала.

На душе у Генриха было смутно: нехотя он причинил обиду простому и доброму созданию. А Мария и не знала, что девушка влюблена, не так-то проста, значит, судомойка... Ну что же, впредь ничего подобного не случится. Ежели разобраться, во всем виноват Генрих с его легкомыслием, а не то, что случилось сейчас. Стало быть, и горевать не о чем. И сколь омерзительна женщина, желающая привлечь мужчину. Верно сказано, что лучше угодить в пасть ко льву. Да не будет этого со мной во веки веков, аминь.

В трактире «Рога и Крест» опять было людно, и снова сердцевиной и главным очагом веселья была компания школяров. Генрих-Мария гораздо охотнее отправился бы, к примеру, бродить по городу с Себастьяном — так звали молодого человека одних с ним лет, который по всякому случаю цитировал латинские эпиграммы и с той же небрежной легкостью доказывал равенство углов. К несчастью, Себастьян едва замечал Генриха, у него было двое своих приятелей, а избавиться от Антона и его пустой болтовни, напротив, не было никакой возможности.

Что ж, следовало ожидать, что придется потрудиться, дабы сделать новую жизнь такой, как должно. Не столь уж велики эти труды, чтобы делать глупости от нетерпения. Совершенно ни к чему ссориться с Антоном, хватит и того, что обидел девушку. Обиды, несомненно, еще будут, и зависть, и упреки в зазнайстве, — так не лучше ли, чтобы их было поменьше? Да и Дядюшка все равно назначил встречу в трактире, и надобно, наконец, поесть после трудного дня.

Вчера на прощанье Дядюшка вручил ему потертый кошелечек, полный серебряных монет, и не пожелал слушать протестов: «Сочтемся потом». Мучная похлебка с луком была превосходна. В этом легко согласились между собой и девушка-сирота, которую приемная мать держала впроголодь, и здоровый парень, не евший с утра. Но от теплой еды так захотелось спать, что на пиво глаза бы не смотрели.

— Эй, Генрих, чего грустишь? В завещании мало тебе отписали? — Антон, по своему обыкновению, толкнул его локтем в бок. — Как ты нынче с Кетхен?

— Никак, — ответил Генрих. — Я поссорился с ней.

— Да что ты?! Отчего? Сам же говорил, она на тебя не надышится!

— Да, знаешь... — Соседи справа и напротив прислушались. Генрих смутился и почувствовал, что не может угадать слов, которых от него ждут. — Больно обидчива стала.

Так и есть — все, кто слышал, засмеялись.

— Ну вот! Если уж она тебе чересчур обидчива, где другую найдешь, негордую? — Есть тут негордые. Только у Генриха денег не хватит! — А у тебя? — А мне и не надо! — Брось, видал я таких!...

Генрих почел за лучшее промолчать. В сих материях он разбирался гораздо хуже, чем в математике. Что тут считается доблестью, что позором, что хорошим поступком, а что дурным — на эти вопросы книги не давали ответов. Если поссориться с девчонкой должно быть стыдно или жалко, авось молчание припишут досаде.

— Нет, паренек, ты мне вот что скажи, — над ним склонилась испитая физиономия Франца. — Где твой приятель с золотыми монетами? Что-то он забывает своих друзей, а ты по доброте своей ему и не напомнишь!

Ну, по крайности, тут сомнений быть не могло: кротко отмалчиваться более нельзя. Кто не ставит на место Франца, тот, будь он мудр, как сам Аристотель, навеки остается последним из худших.

— Господин Шварц не говорил со мной о своих делах, — громко ответил он. — Я думал, он скажет тебе, когда именно вернется лечить твое похмелье, дабы ты не мучился неизвестностью.

Школяры захохотали. Франц тоже заржал, словно бы упоминание о его горькой нужде было всего только шуткой. Кстати принесли заказанный кем-то кувшин. Кружку Генриха немедленно наполнили доверху, как он ни отнекивался. Недопитое имбирное пиво смешалось с дешевым вином, и, памятуя вчерашнее наставление, Генрих потихоньку отодвинул отраву подальше, да утешит она Франца. Но добрался бедолага до этой кружки или нет, Генрих так и не приметил: помешало неожиданное событие.

Распахнулась дверь, и по ступеням скатились трое. Долговязый школяр волок за собой нескладную девицу, весьма растрепанную, с пунцовыми пятнами на впалых щеках; она едва не упала с последней ступеньки. За ними, шатаясь, вбежал еще один школяр, вздымающий руки в шутовском благословлении; гомерический хохот, раздавшийся, когда девица обмолвилась не совсем девичьим словцом, помешал разобрать его приветствие.

— А вот кого мы нашли! — пронзительно заорал долговязый. — Веселая служаночка! Ни пивком не брезгует, ни веселой компанией! А уж песенки поет... Эй, Хайде! Спой нам!

— Ребята... — пролепетала девица, жалко и пьяно улыбаясь; глаза ее блуждали. — Франц...

— Ого! Франца знает! Ну, теперь все ясно! — Эй, Франц, ты старый распутник!.. — Да я клянусь вам, что впервые ее вижу! — Ой, Франц! Тебе стыдно! Девушка к тебе, а ты... — Стойте, я где-то ее видал... — Вина! Налейте барышне вина! — Нет, она пиво пьет! — Эй, как тебя... Гретель? Любишь имбирное, а, цветочек?

— Генрих, эй, Генрих, — Антон потряс соседа за плечо. — Что с тобой?

Генрих не ответил. Белей бумаги, с полуоткрытым ртом, он смотрел, как девицу, пьяную до беспомощности, усаживают за стол — перебрасывают через скамью, причем сразу несколько заботливых рук подтягивают штопаные чулки, одергивают подол, задравшийся едва ли не выше колен... Девице запрокинули голову, один поднес к ее губам кружку, другой принялся деликатно утирать пенные усы.

— Вот и славно! — Кружку отняли. Обнимаемая сразу двумя, девушка помотала головой и попыталась встать; долговязый усадил ее снова. — Тише, умница, как бы тебе не упасть теперь... Споем песенку? «Девица по воду пошла...»

— «...Трала-ла-ла. Девица воду пролила, трала-ла-ла...»

Ко всеобщему веселью, служаночка и впрямь подхватила песню и пропела ее всю, дребезжащим, неверным голоском, но не выпустив ни одного скоромного намека.

— Ай, молодец девчонка! Эгей, красавица, выпей со мной! — Почему же только с тобой? — И почему только выпей?.. Га-га-га! — Эй, как тебя? Хайде?

Ученое юношество, сведущее в латыни и семи благородных искусствах, упование веры, опора государства и прочее, и прочее — сей миг приводило на ум псарню в час кормления. Девица неверной рукой попыталась поправить чепец, от чего он окончательно съехал набок. Лицо ее исказилось.

— Я не Хайде. Я Генрих.

— Что?!

— Тише, тише!

— Вправду, ребята, зачем вы со мной шутите? Я не понимаю... Мне все это снится? Ребята, я спать хочу... Хватит, не смейтесь надо мной. Я не девица...

Легко угадать, что продолжение потонуло в хохоте и шуме. Веселая девчонка уронила голову на стол и зарыдала. Долговязый Ганс потянул ее за плечо, силой поднял и начал целовать; она отбивалась.

— А ведь она не в себе, — произнес чей-то трезвый голос. — Вы, мерзавцы, поите ее, а тут лихорадка. Воспаление в крови либо мозг поражен...

— Мы?! — возмутился Ганс, не выпуская девицу. — Да мы ее нашли уже пьяную, да, Михель? И спроси еще, где мы ее нашли!

— А до этого мне дела нет. Ее надо водой отливать, а не поить хмельным!

— Да ладно тебе! — завопил и Михель. — Какое там воспаление — пьяная она! Как юбку задирать, так очень даже в рассудке!..

В собрании возник спор. Благоразумие стояло за то, чтобы напоить бедняжку сперва рвотным, затем маковой настойкой, а потом, смотря по обстоятельствам, — передать родным либо властям, или, наконец, если простые средства не исцелят возбуждения и бреда, применить испытанные методы, как-то: холодная вода, привязывание к решетке... Легкомыслие выдвигало аргументы в пользу того, что девица нуждается в помощи не одних только медиков, но также присутствующих здесь философов, юристов и богословов, причем решетку может заменить кровать, воду же... et cetera. Крики становились громче, увесистые кружки вздымались в отнюдь не дружеском порыве, и хозяин прикидывал про себя, не послать ли за стражей.

— Генрих, а Генрих, — снова позвал Антон. — Ну-ка очнись! Худо тебе? Может, во двор пойдем? Вставай давай, а то хозяин рассердится...

Генрих встал. С лица он и впрямь был нехорош, да и немудрено: рушились Краков и Париж, пеплом рассыпались арабские рукописи и его собственный ненаписанный труд!.. Пусто было в его душе, не стало в ней ни отчаяния, ни обиды, но только горечь и нечто сродни скуке.

Обойдя стол, он остановился за спиной у Ганса, который орал громче всех, потрясая кружкой, а свободной рукой по-прежнему прижимал к себе девчонку. Та совсем сомлела от шума, только слабо пыталась отпихнуться, когда чересчур жесткая хватка причиняла ей боль.

— Генрих, — вполголоса позвал Генрих-Мария. Опухшее от слез, до тоски знакомое лицо живо повернулось к нему; в заплаканных глазах блеснула надежда, тут же сменившаяся диким ужасом: она тоже узнала его.

Генрих дернул Ганса за ворот, и пока тот барахтался на скамье, потеряв равновесие, сам заключил девушку в объятия и крепко поцеловал.

Я выскочила во двор. Чепец свалился, я еле успела подхватить его, волосы выбились из косы и мешали глядеть. Позади кричали, надо было бежать... куда? Прочь отсюда... Он вырос передо мной, как из-под земли; я шарахнулась, он преградил мне путь.

— Дура! — каркнул знакомый голос. — Стой, дура!

Короткий плащ, сорванный с плеча, взвился в воздухе, плеснул мне в лицо. Я сбросила его, но кругом было темно и пахло свежепогашенной свечой. Три иссиня-белых огонька вспыхнули со щелчком, осветив знакомую комнату.

— Дура, — повторил Дядюшка. Он разглядывал меня, болезненно скалясь, и вдруг сорвал с головы берет и швырнул его в стену. Редкие волосы вздыбились над черепом; бешенство и отчаяние коверкали его лицо, и без того не особенно милое. — Пропади я пропадом, ты же все испортила!..

### Глава 8.

Прислонясь к высокой спинке стула и скрестив руки на груди, я слушала, как нечистый поносит меня. В потоке богохульств беспорядочно мелькали двенадцать апостолов, Святая Троица, Дева Мария, дно и скалы преисподней и сонмы ее исчадий (или иных тварей), а также наиболее отвратительные из человеческих пороков. Самое пристойное выражение, обращенное прямо ко мне, было «юродивая».

Если он надеялся меня напугать, он прогадал. Что могла бы добавить и грязнейшая брань к сей тоске и усталости? Все тело — вновь мое — невыносимо болело, от распухших губ до стоптанных пяток, к горлу подступала тошнота, а еще другая ноющая боль могла означать единственное, худшее из всего, что могло случиться, — уж настолько-то я понимала в медицине... Но и это мало что значило по сравнению с тем, что мне никогда не учиться в Париже. Будь прокляты мои мечты. Я смотрела, как он носится по комнате, сопровождаемый тенью, как всплескивает руками, вздымает их к потолку или делает непристойные жесты. Наконец он припал к оплетенной бутыли, и я сказала, воспользовавшись его временным молчанием:

— А теперь объясните, для чего вы обманули меня. Вы сказали, что Генрих будет спать сутки.

— Я это сказал? — язвительно переспросил нечистый. — Я сказал, что он будет спать долго! Да, он проснулся, пока мы с тобой бродили. Забрал себе в голову Бог знает что: то ли что над ним кто-то шутит, то ли что ему мерещится... Казалось бы, ясно, что ни его пустая голова, ни все его приятели, вместе взятые, неспособны породить такую шутку, но... Словом, он удрал. Может быть, ты скажешь, что мне следовало поторопиться и задержать его? Но после твоих слов, что ты, дескать, счастлив, я был уверен, что в том нет нужды! Ведь оно и не так-то просто, отыскать маленькую шлюшку в огромном городе, — ты об этом подумала?!

— Вы обещали, что в течение дня я могу вернуться в прежнее состояние, если пожелаю, — холодно напомнила я.

— Обещал! — фыркнул Дядюшка. — Да, я предусмотрел это на случай, если ты окажешься слабее, чем подобает дочери Фауста, — и, смею заметить, я был прав, когда подумал об этом. Ошибся я потом, к моему горькому сожалению! Я переоценил твою силу воли и влечение к наукам! Меня сбило с толку твое сходство с отцом, но ты-таки унаследовала от своей никчемной матери ее младенческую душу! Полузвериную душу, лишенную разума, не понимающую слов... Кого ты пожалела, корова?! — со злостью спросил он. — Женскую нечистую плоть? Грязного деревенского недоросля? А-ах...

Обхватив руками лысеющую голову, он наклонился вперед, будто пригнетаемый невидимой дланью.

— Как я ошибся, — повторил он. — Когда же прекратятся эти глупые неудачи?.. Ведь если бы это ничтожество сейчас дрыхло в каком-нибудь сарае, ничего бы не приключилось?! Ты и не вспомнила бы о нем, а?! Генрих поблагодарил бы своего Дядюшку и отправился читать Цицерона, а безродная потаскушка осталась бы в подходящем для нее месте. Так ведь, дура? Посмей сказать, что не так!

Я не посмела. Верно, кабы Ганс с Михелем не привели девчонку в трактир, я и теперь видела бы впереди Париж и степень бакалавра, а беспутный малый остался бы... Нет. Я не сожалела о своем поступке.

— Ну откуда в тебе это взялось? — тоскливо вопросил нечистый. — Милосердие, клянусь моими потрохами! Что понимает в милосердии воспитанница Лизбет Хондорф? Где ты его видала? В философских трактатах? А там, случаем, не написано, что добро, приводящее ко злу, мало чего стоит? Ну, станет этот самый Генрих снова напиваться с приятелями и портить девок, а днем зевать на лекциях, а ты, дитя Иоганна Фауста, сдохнешь в безвестности, вонючей монашкой или забитой женой лавочника! Проклятье на мою голову, где тут добро?! Назови это еще волей Божьей — и вправду, немало столь же прекрасных событий подпадают под эту дефиницию! Покорствуй этой воле, ежели ты именно так ее понимаешь! Поделом трусливой бабе!..

Наоравшись вволю, он перевел дух и продолжил:

— Признайся хоть теперь, охолонув: каков твой поступок? Ведь ты поступила во вред себе, целиком и полностью, да сверх того обрекла на гибель свой разум, многое способный свершить и, между прочим, не тобой сотворенный! Чем это тебе не хула на Духа Святого?

Теперь слова нечистого уязвили меня; в них было много сходства с моими собственными мыслями. В самом деле, коль скоро я сама выбираю эту участь, не следует ли отсюда, что другой я не стою, и правы все, кто говорил, что мое место на кухне?..

— Да, — сказала я.

— То-то же! — с облегчением и злорадством воскликнул Дядюшка. — Давно бы так. Сделанного, конечно, не воротить: сутки на исходе, придется все начинать заново. Хлопот же мне из-за тебя! Если пожелаешь, я подыщу на этот раз парня потрусливее, какому и следовало бы родиться женщиной, так что обмен послужит и к его выгоде — непросто будет, ну что ж, я привык. С твоим батюшкой ведь тоже бывало трудненько...

Он улыбнулся усталой, больной улыбкой; сатанинской злобы не осталось и следа.

— Прости, Марихен, мою недавнюю грубость. Ты должна понимать — мне было жалко моих трудов, я себя не помнил от ярости. А правду сказать, я ведь тоже виноват — недосмотрел, не поддержал тебя вовремя. Давай вместе исправим наши ошибки, и все будет прекрасно.

В какой-то миг я была готова ответить согласием. Усталость и отчаяние показались мне безмерными и неодолимыми, и поистине огромен был соблазн предоставить черту вывести меня, взять протянутую руку и довериться его советам. Бросить это измученное, оскверненное, дрожащее тело, которое так плохо служит духу и кратчайшим путем ведет его к погибели...

Я не знала имени тому, что проснулось тогда в моем сердце, но оно было сильнее и усталости, и рассудительности — то, что заставило меня любезно улыбнуться и покачать головой.

— Нет, Дядюшка. Я больше не причиню вам таких забот. Простите и вы меня, но я отказываюсь.

Нечистый скривил губы.

— Это как понимать? Где твоя логика? Только что «да», и теперь вдруг «нет» — это годится для поломойки, но не для ученого! Объяснись, моя милая! Если тебе удастся разрешить такое противоречие, я сам признаю, что твое место на богословском факультете!

Нечистый опять попал в точку. Не доводы рассудка побудили меня ответить «нет», не благочестие и не страх перед дьяволом — если на то пошло, моя теперешняя участь, хоть туманная, представала немногим лучше ада. Но я не сомневалась в своем решении, и вызов надлежало принять.

— Я поступила себе во вред, отказавшись от вашей помощи, — медленно сказала я. — Но не меньший вред я причинила бы себе, приняв ее.

— В чем же состоит сей вред? Уж не в том ли, что наука лишится такого светоча, каков Генрих Хиршпрунг? Или его страдания так изранили твою совесть, что ты не чаешь обрести покоя? Зато сейчас, когда твой дух вопиет о помощи, твоя совесть спокойна? Втаптываешь сокровище в грязь и не жалеешь, презираешь его только потому, что оно твое? Умна!

— Не знаю, чего стоит мой дух, о котором вы говорите. Но даже ради моего духа — я не возьму такого подарка! Мне не нужно этого.

Дядюшка перестал усмехаться. Взгляд его стал оценивающим, и я поняла, что удар, нанесенный вслепую, достиг цели. Слова, первыми пришедшие на язык, похоже, и впрямь что-то значили.

— Как я не видел этого раньше? — задумчиво спросил Дядюшка. — Ведь это так ясно. Не милосердие. Не совесть. Даже не благочестивая опаска... «Не возьму подарка» — о, не потому, что я исчадие ада! Просто — не брать подарков. Гордыня бедняка, страх делать долги... Как я был слеп. Вот в какую уродливую форму отлился независимый нрав Иоганна! И опять я сам виноват; тяготы твоего положения оказались чрезмерными. Клянусь, когда почтенная вдова попадет, куда ей назначено, я сам прослежу за ней!.. Вот что получается, когда сироту попрекают благодеяниями! Хоть сдохну, да сама — верно?

— Пусть так. — Как ему и следовало, нечистый представил мою мысль наиболее отвратным образом, но оспаривать его я не собиралась. К ученым занятиям меня побуждала гордыня, и гордыня же принудила сейчас от них отказаться, и спорить я не стану, верно, тоже из гордыни, и пропадите вы все пропадом. В главном же вы правы. Ничьих трудов во имя старого долга и ничьих страданий я больше не приму в подарок.

Нечистый отпил из бутыли и принялся вертеть ее, с глухим рокотом перекатывая донышко по столу.

— Нет, все-таки ты дочь своего отца. — Эти слова прозвучали и грустно, и чуть насмешливо, ни дать ни взять старый друг семьи. — Хаос неосмысленных чувств, доведенных до страстей, ты, возможно, унаследовала от матери, но весь душевный облик — его. Это упрямство в выборе пути, непременно того единственного из многих, который сулит более всего неприятностей... С той разницей, что мой куманек добился-таки успехов, ты же сгинешь.

— Может быть, — ответила я, поправляя чепец. Одежда моя была пропитана потом и пылью, платье разорвано у ворота, и склоченную косу нечем было расчесать — гребень пропал с пояса. Зато на пальце появилось колечко, тускло блестящее в полутьме. Кто-то отдарил за ласку... А вот и не выброшу. Продам, если стоит денег, деньги мне теперь пригодятся. А ларец не возьму. Не брать подарков, так уж не брать. Незаконные дети не наследуют.

— Я не хотел этого, — неожиданно сказал Дядюшка. — Я не хотел, чтобы вышло так. Я надеялся заслужить твою дружбу, не прибегая к этому... Но теперь я вынужден открыть тебе глаза.

Резким движением он выдернул из рукава тонкий, туго скатанный свиток и встряхнул его, разворачивая.

Письмена на листе были ржавого цвета, будто бы столетней давности, но начертание мало отличалась от нынешнего. Разве что линии чересчур толстые для мелких букв — перо плохо очинено или чернила слишком густы...

— Эти чернила не разводят, — со смешком сказал Дядюшка. — Внятен ли почерк? Разбираешь, или мне прочесть?

«Я, Иоганн Фауст, доктор, собственноручно и открыто заверяю силу этого письма. После того как я положил себе исследовать первопричины всех вещей, среди способностей, кои мне были даны и милостиво уделены свыше, подобных в моей голове не оказалось и у людей подобному я не мог научиться, посему предался я духу, посланному мне...»

Сухая, длиннопалая ладонь легла на лист, бережно разглаживая его, и ржавые строчки вспыхнули жидким кармином. Острый ноготь указал место:

«...Когда пройдут и промчатся эти 24 года, волен будет, как захочет, мне приказать и меня наказать, управлять мною и вести меня по своему усмотрению и может распоряжаться всем моим добром, что бы это ни было, — душа ли, тело, плоть или кровь...»

— Плоть или кровь, — повторил нечистый, злорадно усмехаясь. — Я пристрастен к юридическим формулам, в них есть нечто от магии, та же тонкая игра сил и значений. Сведущий в элементах и богословия доктор, помнится, вовсе не задумался над этими тремя словами, и это вполне простительно — он был бездетен, когда составлялся договор, и обзаводиться детьми не помышлял даже в дурных снах. Да и позднее, как я тебе уже рассказывал, он не знал, что у него подрастает дочь. По правде говоря, был у него и сын от другой женщины, но они оба умерли задолго до... ну, коротко говоря, до того как были выполнены все условия соглашения. Тебя же твой батюшка по нечаянности отдал мне, «на вечные времена», как тут записано. Хочешь ты этого или нет, кровь, которой начертаны сии корявые знаки, течет и в твоих жилах... и капля той же крови пролилась сегодня на солому под натиском пьяного бродяги...

Вероятно, последнее он добавил, чтобы окончательно унизить меня, напомнить, сколь я ничтожна и сколь мало мне приходится рассчитывать на помощь земли и небес. Но я не расплакалась и не стала молить о пощаде. Оплеуха может сломать, а может и побудить к ответному удару. Трепет, охвативший меня при виде ужасного договора, исчез. Поистине, я еле удержалась от повторения одного из тех слов, которые давеча слышала от него.

— Подай мой гребень, — холодно сказала я. — И иголку с ниткой.

Дядюшка молча взглянул на меня — и склонился в поклоне, а когда выпрямился, в руке у него был гребень.

— Слушаю, фройлейн Фауст. — Могу поклясться, что это была не насмешка, но подлинное уважение; мне даже почудилась дрожь в его голосе. — На что вам швейный снаряд, прикажите новое платье.

— Нет, — ответила я. — Ты слышал: иголку и нитку. И, так уж и быть, лоскуток в тон.

Старательно, никуда не торопясь, я расчесала и заплела косу; прихватив зубами обрывок нити, зачинила ворот. Не бойся, говорила я сама себе, своим дрожащим пальцам и ноющим мускулам. Не брошу. Эта честная и справедливая мена, которую он предлагал мне, — все равно что выкинуть умирать новорожденного котенка, все равно что оставить в лесу младенца. Не сделаю этого, потому что это мерзко, потому что ты — это я, душа и тело, плоть и кровь. Мой батюшка Фауст, если верить басням, однажды расплатился с евреем-ростовщиком собственной ногой, оторвав ее от того, к чему нога крепится. Смешно — пока это всего лишь басня. Тело теряет свободу, если продана душа, но и обратное справедливо, вот в чем штука. Нам ли, женщинам, не знать... Пусть моя кровь до рождения продана, более не уступлю ни ногтя.

Дядюшка не докучал мне болтовней. Окончив шить, я уже знала, что сделаю дальше. Я буду поступать по-своему и не спрошу у него ни совета, ни, тем паче, милости. Если он и вправду властен надо мной, пускай осуществит свою власть, — но, помнится, кто-то говорил вчера, что мой отец ему не достался, так с чего покорствовать мне?

Открыв ларец, я высыпала украшения на стол и разворошила их, как песок. Непросто было отыскать нужное в этой сверкающей груде. Но не померещились же они... Вот. Крошечные коралловые сережки, сцепленные вместе; слишком дешевая вещь, чтобы дарить ее вместе с жемчугом и золотом.

— Угадала, — желчно заметил Дядюшка. — Эти — не от Иоганна, их подарила ей мать. Но Гретхен сняла и их тоже, когда ее ославили гулящей, потому они здесь. Возьми — если, конечно, они не осквернены прикосновением золота.

— Благодарю.

Возможно, мне не следовало этого делать, но я не могла удержаться. Да будет всем известно, что у меня была мать и я люблю ее. Если большего я не могу сделать, стану о ней помнить и носить серьги, которые сняла гулящая, вот и все.

— А меня ты тоже будешь вспоминать? — вкрадчиво спросил Дядюшка. — Я подразумеваю колечко у тебя на пальце.

Колечко? Я поднесла его к свече. Тонкое, но по сочному блеску похоже, что серебряное. Сделано в виде то ли ветки, то ли венка: мелкие листочки наподобие чешуи прилегают к стеблю и стрельчатой розеткой обрамляют черную жемчужину, диковинный плод, наклоненный наружу.

— Я не собираюсь тебя ни к чему принуждать, — пояснил Дядюшка. — Ты хочешь уйти, и ты сейчас уйдешь. Но ты возьмешь это кольцо.

— Не стоит, — сказала я и бережно положила кольцо на стол, к другим украшениям. Положила? Но оно снова было у меня на пальце. Дядюшка хитро улыбнулся.

— От этого подарка не так-то просто отказаться, Мария. А назначение его в том, чтобы напоминать тебе о добром Дядюшке. Когда же в своих странствиях ты соскучишься обо мне, сними его, переверни жемчужиной к себе и снова надень. Я не буду мешкать.

— Простите, Дядюшка, — я вежливо поклонилась ему. — Я не хочу больше вас видеть.

— «Хочешь иль нет — один ответ, тебе от меня спасенья нет», — с той же мерзкой улыбкой пропел он. Видно, не нашлось ничего поумнее лубочного стишка, чтобы уязвить меня на прощание?! — «С сердцем отчаянным — стал неприкаянным...» Накинь, ночь прохладна. — Он заботливо окутал мои плечи тем самым черным шерстяным покрывалом. — Нет, я не сделаю такой подлости, тебя не схватят с ним как воровку. Но я не хотел бы, чтобы ты простыла этой ночью. Рано или поздно твоя кровь и расписка твоего отца вкупе сделают свое дело. Конец твоего пути предрешен, но, может быть, ты все-таки захочешь выбрать, каким будет самый путь. Я не потребую многого, мне не нужно рабское повиновение, а о том, каким верным другом я могу быть...

— Прощайте.

Закрывая дверь, я услышала:

— До свиданья, Марихен.

## Часть 2. КРИСТОФ.

> Вот принесла нелегкая! В разгар
> Видений этих дивных — мой подручный!
> Всю прелесть чар рассеет этот скучный,
> Несносный, ограниченный школяр!

> И.-В.Гете. Фауст (перевод Б.Пастернака).

> Юноша этот видел все проделки господина своего, доктора Фауста, его волшебство и дьявольское искусство, да и помимо того был дурным, отпетым мальчишкой. Поначалу он отправился в Виттенберг побираться, и из-за его дурных повадок никто его брать не хотел.

> «История о докторе Иоганне Фаусте, знаменитом чародее и чернокнижнике», напечатанная во Франкфурте-на-Майне Иоганном Шписом.

### Глава 1.

Где провести ночь, я знала: поблизости была старая конюшня. Наверху, на сеннике, я найду ничуть не менее пышное ложе, чем тюфяк в чулане у тетушки Лизбет. В тот чулан я не могу вернуться, и уж за одно это следует благодарить судьбу... Ощупью я поднялась по приставной лестнице. Сладковатый запах мертвой травы извлек из-под спуда все изнеможение этого дня, и я опустилась на сено, нимало не заботясь о том, нет ли в нем, например, мышиного помета. Впрочем, моему платью уже ничто не могло повредить. Покрывало, и вправду доброй шерсти, согрело меня, и мягкие крылья сна милосердно спрятали от прошлых и грядущих бед. После всего, что было, «Отче наш» не шел на ум. Прости мне, Господи, мои грехи, пожалей мое высокомерное скудоумие, ввергшее меня во все эти несчастья, и научи блудную дочь, как теперь быть. Ну, в конце концов, монастырь — чем не убежище для кающейся грешницы? С чем начала игру, с тем и вышла из нее...

Проснулась я по привычке рано, с первым лучом летнего солнца, который нашел щелочку в кровле. И первой мыслью было: нет, нельзя в монастырь. С этим кольцом и с чертом за плечами — дело мое пропащее. Неплохо было бы попросить помощи, и покаяться есть в чем, да и не удастся мне скрыть мою беду, даже если бы я этого пожелала. Все обнаружится, едва меня попросят снять и отдать проклятое кольцо — ибо Христовой невесте ни к чему украшения. А что тогда? «Меня соблазнил дьявол, святой отец. — Ты предавалась с ним блуду, дочь моя? — Нет. — Осмотрите ее... Ведьма!» При мысли о дальнейшем я вздрогнула. Хуже участи быть не могло. Когда гости господина Майера (а среди них был и судебный врач) заговаривали о процессах по ведовству, мой наставник отсылал меня, но кое-что я все же слыхала... Признание преступлений спасает от казни, но в этом случае меня ждет тюрьма. Как мою мать... Нет-нет, Мария, не поддавайся страху, эдак ты погубишь себя. Прости, Господи, я не готова принять такое покаяние. Я искуплю свои грехи как-нибудь иначе.

Размыслим дальше: нет ли способа доказать, что я предавалась блуду не с дьяволом? А с кем? Э, так не в том ли моя беда, что я сама этого не знаю?! С незнакомцем... а как ты можешь знать, дочь моя, что это не был сам нечистый? Те школяры, Михель и второй... Но если они скажут, что легли не с девушкой? И я становлюсь либо потаскухой, либо опять-таки ведьмой, кольцо же меня изобличит своим колдовством... Да, Дядюшка, крепки твои сети и сплетены хорошо.

Выходило так, что помощи искать негде. Только господин Майер... Положим, он поверит безумной истории с перевоплощением. Он говорил однажды, что магия и колдовство на девять десятых обман и на одну десятую болезненный бред, но, положим, кольцо убедит его. И тогда о чем я попрошу любимого наставника? На что совести хватит, Мария? Он не богослов, не знаток магии, а в случае неудачи я навлеку и на него подозрения в ведовстве.

Тут вся моя трусость и слабость взмолилась о пощаде. Ничего мне так не хотелось, как увидеть лицо учителя, услышать родной голос: «Боже небесный, дитя, что случилось? Где ты пропадала?» И рассказать ему все. Он пожалеет, принесет хлеба, заварит целебных трав... О, я знала, что господин Майер не прогонит меня, будь я трижды ведьмой и блудницей. Он сделает все, что сможет, да еще станет говорить, что сам повинен во всех моих прегрешениях. Он спрячет меня и пойдет за советом к самым верным друзьям, и один из них, чего доброго, окажется не таким уж верным... Нет, учитель. Довольно я причинила вам горя. Я тоже люблю вас и потому теперь не приду.

Итак, одна? Я приподнялась, чтобы отряхнуть платье и фартук (долго же мне теперь чиститься, ночевавшей в сене). Да, хоть смейся, хоть плачь, — одна в целом свете. Всего имущества, что хваленый светлый разум, да одежда на мне, да гребень, да башмаки на ногах — не новые, но и развалятся не завтра. Это хорошо: не миновать мне пешего ходу. Город придется покинуть. Я теперь бесчестная девушка, и укрыться от властей негде. Значит, нужны деньги, — или милостыню просить в пути? Нет, зачем же милостыню... Когда тетушка Лизбет относила в лавку ювелира золотое ожерелье, я сопровождала ее, дабы все могли ясно видеть, что именно расходы на мое содержание довели до крайности бедную вдову. Ничего хитрого нет в том, чтобы продать украшение. Я улыбнулась. Серьги покойной матери, крестильный крестик и кольцо от нечистого — выбор, пожалуй, ясен. Вдруг да Божьей милостью избавлюсь от этой дряни...

— Свинец внутри, — сказал торговец, опустив последнюю гирьку в чашечку весов. Сердце мое упало вместе с чашечкой. — Два гульдена.

— Если внутри свинец, за что ж вы платите золотом? — склочно заметила я. Лавка была не та, в которую заходила тетушка, — недоставало еще, чтобы кто-нибудь вспомнил приемыша вдовы и смекнул, что своего кольца у меня быть не может. Я надеялась, что достаточно похожа на дочь бедных, но почтенных родителей, которая продает серебро, чтобы купить еды для маленьких сестричек и братиков, — а такой девушке следует торговаться до последнего. — Что-то я не слыхала, чтобы свинец вздорожал. Давайте настоящую цену, или я уйду.

Говоря это, я не сводила глаз с чертова кольца: чего доброго, снова скакнет мне на руку. Если это случится, быстро скажу, что передумала, и удеру... Но кольцо вело себя примерно, пухлые пальцы торговца вертели его как хотели, и жемчужина соблазнительно поблескивала, будто черная ягода.

— Вы очень дерзки, молодая девица, — с одобрением сказал торговец. Лицо у него было желтое и скучное. — Жемчуг хорош, но металл — не серебро, нет, не серебро. И куда вы с ним пойдете, если я не возьму, хотел бы я это знать... Три гульдена мелкими.

— Мелкими?.. — с сомнением протянула я. Только тут я додумалась, что положить-то деньги мне и некуда. — Два золотых, а третий, будь по-вашему, мелкими.

Я думала купить платок, но было еще слишком рано — лавчонки не открывались на стук. Пришлось завязать монеты в угол черного покрывала, не в горсти же носить. Проклятое кольцо ко мне не возвращалось — видно, подействовали деньги, взятые в уплату. Ну что же, богатый торговец наверняка знаком с нечистым не хуже, чем я, авось покупка пойдет ему впрок... Пекарь уже открыл свое окошко, и я взяла за пять геллеров теплую ржаную лепешку с глянцевой коркой.

Чем ближе были ворота, тем медленней становился мой шаг. За всю свою жизнь я ни разу не покидала города. Как знать, не спрашивает ли стража путников о цели путешествия, не покажется ли подозрительной девица, уходящая за ворота в столь ранний час? Что я скажу? Иду навестить больную крестную, которая проживает... где? О дороге, лежащей передо мной, я только то и знала, что она ведет на запад.

Утром и в лавке мне было весело. Кто испытал подобное, тот поверит, что крайность отчаяния может оборачиваться бодростью и весельем, и я в самом деле готова была смеяться, бросая вызов всем враждебным силам. Но после первой удачи пришло отрезвление и страх, и я была как одержимый Луной, очнувшийся на крыше. Сколько шагов я успею сделать на пути безумия, прежде чем погибну?..

Улицы были почти пусты, и хоровое пение под множественный стук башмаков заставило меня обернуться. Целая толпа, без малого двадцать человек, мужчины и женщины, шли тесной кучкой, все с заплечными мешками, скромно, но тепло одетые, и пели псалом доктора Лютера «Господь наша крепость». Кто они такие, я догадалась сразу же: благочестивые странники, возжаждавшие света истинной веры, пешком пересекают германские земли, чтобы сподобиться услышать великих проповедников. Иные осуждали их, говоря, что все эти подвиги благочестия — остатки католического лицемерия и честно трудиться куда достойнее, чем шляться, проповеди же Лютера можно и в книжках прочесть. А мне нравилось выражение их лиц, воинственное и в то же время кроткое — мол, смейтесь, кому охота, ругайте, кто зол, жалейте, кто глуп. Если я жалела их, то лишь за чрезмерную серьезность. Отчего бы, например, не улыбнуться при мысли, что в отречении от показного великолепия лошадей и повозок тоже есть нечто показное, и все это плохо сочетается с золотыми словами о том, что спасение достигается лишь верой, но не делами, во имя ее вершащимися? Однако серьезность внушала и уважение, и смутные догадки о том, что мне просто-напросто неведомо нечто, известное им. И я завидовала им, что они смогли оставить свои дома и пойти, куда хочется.

Но теперь мне было не до философий. Я последовала за ними, выжидая, пока кончится псалом. Ведь и я могу... да нет, не бывает такого везения!..

— Доброго утра, почтенные, — я встретила вопрошающий взгляд человека, который казался старшим над ними, и вежливо присела. — Можно ли спросить, куда вы держите путь?

— Да хранит тебя Господь Всемогущий, девица, — отозвался он. — Мы идем в город Виттенберг, где, как тебе должно быть известно, живет и проповедует наставник всех добрых людей в деле веры, господин Мартин Лютер. Мы хотим слышать его.

Виттенберг. Доктор Фауст из Виттенберга... Ну конечно, вот куда мне надо идти, если я и вправду надеюсь на собственные силы! Господи, Ты все же милостив ко мне, грешной!..

— Я прошу вас и умоляю: позвольте мне пойти с вами, — сказала я, сложив руки, самым что ни на есть жалобным голосом. — У меня есть немного денег, и я не буду вам в тягость.

— Ты хочешь пойти с нами? — переспросил старший, поднимая брови. — Но разрешат ли твои родители и благословят ли они тебя в такой дальний путь?

— У меня нет родителей. Отец умер в Троицын день, — ответила я и простодушно-печально добавила: — А тетушка говорит, что не огорчится, если я вовсе не вернусь.

— Ах, бедняжка! — воскликнула краснощекая женщина за плечом у старшего. Так восклицают: «Скажите, какие чудеса!» или что-нибудь наподобие этого.

— Помолчи, Гертруда, — сказал старший. — Итак, ты одна на свете и надеешься обрести помощь у мудрости и праведности?

А и в самом деле, почему бы нет? Сколько раз маленькой девочкой я слушала рассказы о Мартине Лютере, о том, кто заново создал христианство и высоко вознес его свет над золоченой грязью католичества. Не одна тетушка Лизбет, но и мой наставник почтительно отзывался о его уме, называл его труды «величайшей службой, какую Разум когда-либо сослужил Истине» и, хоть осуждал чрезмерную выразительность его слога, не подобающую образованному человеку, все же говорил о нем, словно о близком друге. Если кто-то в сем мире пожелает мне помочь, это, несомненно, он! Разве не доктор Лютер разослал по городам Германии письма, в которых наставлял городские власти, как создавать школы для бедных детей, и уверял, что учение не повредит даже девочкам? И разве не он в молодые свои годы был искушаем дьяволом, которого можно было видеть и осязать, и разве он не поверг врага?..

— Да, мой господин. Я хочу...

Здесь я запнулась. В песнях часто поется о глазах, что синее неба, да нечасто доводится наяву увидеть такое диво: два широко распахнутых глаза, ярче синего стекла в витраже, ярче камней в шкатулке у Дядюшки. Совсем юная девушка, застенчиво коснувшись плеча стоящего впереди, выглянула из толпы и улыбнулась мне. Одета еще беднее моего, но, Боже, какая красавица! Чистое, тонкое лицо, все черты словно выведены резцом великого гравера. Не успев даже позавидовать, я на мгновение потеряла дар речи — будто ослепленная вспышкой пламени.

— Я хочу услышать слово господина Лютера.

Моя заминка насторожила предводителя. Он внимательно оглядел меня с ног до головы. Серое заплатанное платье и совсем новое черное покрывало, скромный и грустный вид — я понадеялась, что моя внешность соответствует словам.

— Это достойно похвалы. Но верно ли, что ты не сбежала из дому? Говори правду, ложь есть грех.

— Я не сбежала. Это правда. — В самом деле, ведь бегут по своей воле, и тот, кто не может вернуться, ведь не обязательно сбежал?..

Синеглазая девушка все так же весело смотрела на меня, то и дело оглядываясь на остальных, чего-то ища в их лицах.

— Как твое имя? — спросил старший. — ...Хорошо, Мария. Ты пойдешь с нами.

Выйти за городские ворота в такой толпе оказалось совсем не страшно. Серая лента дороги бежала по зеленым полям, истончаясь в нитку там, где небо сходится с землей. Теплое солнце светило нам в спины, в ясном утреннем небе щебетали ласточки. Девушка шла рядом со мной и снова улыбнулась, когда я повернула к ней голову.

— Славный будет день, — сказала я полушепотом (ибо странники шли молча). Улыбка вздрогнула, исчезла и появилась опять — робкая, виноватая.

— Не понимай... немецки... — Голосок был еле слышен. Полька, вот оно что: этот выговор ни с чем не спутаешь. Но почему ж она так пугается, бедная?

— Как тебя зовут? — Девочка молчала. — Скажешь мне твое имя?

— Имя?.. — Она поняла и указала пальчиком себе в грудь: — Янка. — И, дотронувшись до моей руки, потихоньку переспросила: — Мария?

И все бы хорошо, если бы не внезапный холод у безымянного пальца. Оно было тут как тут! Теперь оно стало серым, словно железо, и жемчужина походила на свинцовую дробинку. За такое кольцо никто в здравом уме не дал бы и ломаного гроша, но это, несомненно, было оно. Даже солнце как будто потускнело, затянутое облаком. Я сжала руку в кулак и спрятала ее под покрывалом. Шалишь, Дядюшка. В этом кону мы квиты, а как будет дальше — поглядим...

### Глава 2.

В те две недели, что милями пути пролегли до Виттенберга, еще дважды я пыталась избавиться от кольца. Один раз кинула его с мостика в быструю речку, о которой говорили, что она впадает в Шпрее. Вода поглотила кольцо, но через час оно вновь нагнало меня. Тогда я бросила его в пылающий кухонный очаг на постоялом дворе. В тот раз я даже начала надеяться, что оно сгинуло, вернувшись в стихию, родственную адскому пламени, — весь день его не было. И только в вечерних сумерках мне на руку словно упала капля горячего воска. Вероятно, следовало поблагодарить нечистого за то, что колечко не оказалось раскаленным докрасна. Я поняла намек и более не повторяла глупых попыток. Поистине, избавление и не могло оказаться таким простым.

Но это не было единственным напоминанием Дядюшки о моем прегрешении и о договоре, написанном кровью. То, что творилось с самое мной, было похуже трюка с колечком. Это было так, словно внутри у меня поселился клочок преисподней тьмы и бродил с места на место, то сжимаясь, то растягиваясь. Не помню, на какой день я впервые его заметила — слепое, пустое пятно среди отчетливых строк моей памяти. Мы шли молча, я вольна была думать о чем хочу, — и вот сначала с недоумением, а потом со страхом я поняла, что ничего не могу припомнить из трудов Иоанникия Сирийца. Иоанникий? знаменитый медик? — в ответ тишина, такая тишина, что я спрашивала саму себя, не приснилось ли мне это имя. Я знала, что при иных родах безумия несчастный больной оказывается во власти собственных вымыслов, многословно и уверенно повествует о людях, с которыми он якобы знаком и которые на самом деле существуют не иначе как в его больном воображении. Иоанникий Сириец — кто нашептал мне о нем, в какой книге я видела его имя, у кого бы спросить, жил ли на земле такой врач?.. Мне было страшно. Назавтра наваждение рассеялось. Я помнила старую рукопись в плохом свином переплете, помнила все, что прочла в ней, вплоть до комичных заимствований из «Метеорологии» Аристотеля, и я бы посмеялась над припадком непонятной забывчивости... когда бы во тьму не канули эвклидовы начала геометрии. Верно, я почти не была знакома с этой наукой, она была мне чужой, но начала-то я освоила! Я вычерчивала фигуры... Но что же я чертила?! Или я опять брежу?..

Вероятно, не все поймут, отчего мне было страшно. Цепкая память, позволяющая мне равняться со студентами-мужчинами, была моим счастьем и моей гордостью. Я знала, что мало кто способен, подобно мне, единожды прочитав книгу, удерживать в голове все узнанное. Но со мной не бывало иначе, и я привыкла к этому дару, как богачи привыкают к богатству и здоровые люди — к здоровью. Простая идея о том, что королевство Разума так же уязвимо, как и бренное тело, никогда не являлась мне, — ибо никогда прежде мой разум не подводил меня. Голод, усталость, лихорадка могли отнять силы, так что и тяжесть собственной пустой руки становилась неподъемной, могли отогнать целительный сон — но ничто доселе не стирало из моей памяти собранных по крупинке знаний. Прочитанное приходило на ум само собой, будто книга раскрывалась на нужной странице. Я привыкла к шепоту книг в моей голове, и то, что их голоса могут умолкнуть, не представлялось и в самых мрачных моих размышлениях. Может ли сердце перестать биться прежде смерти? Выходит, может... Будь проклят день, когда я встретила тебя, Дядюшка.

Если он хотел довести меня до отчаяния, он избрал верный путь. Страх мучил меня, как страх смерти мучает пораженного язвой. Каждое утро я просыпалась в тревоге: вернулось ли потерянное вчера и что исчезло сегодня. Иногда я теряла черную тень, но чаще — слишком часто — она оказывалась прямо на дороге у моих размышлений. Что со мной будет дальше? Оскудение разума, полное безумие? Господи, неужели Ты не защитишь меня?! Неужели мои прегрешения столь велики, что меня отдали черту? Ответа я не знала.

Ответа я не могла найти и у моих спутников. Все они были добры к незнакомой сироте, и женщины, и мужчины. Не подлежит сомнению, что одной мне было бы не одолеть пути до Виттенберга; меня бы двадцать раз обобрали на постоялых дворах, не говоря о прочих опасностях, которым подвергается неопытная странница. С ними же я чувствовала себя в безопасности. Старшие женщины расспрашивали меня о моей жизни, учили не роптать, а благодарить Господа за испытания. Герти-ткачиха говорила: «Каждому — своя доля, вот оно что. Ты вот одна, а у меня, сочти-ка: отец — пивная бочка; супруг — дома-то воин, а в цеху нет его, дуралея, тише; да детей трое, ртов ненасытных; да еще сестрица его незамужняя, и не возьмет ее никто, такую, как она есть. Вот как. Поглядишь на них на всех, и не захочешь, а согрешишь во гневе, тьфу...» Впрочем, в словах ее было более страсти, чем правды. Любила она своих домочадцев, только о них и разговаривала, и горе собеседнице, которая, поддакивая Герти, осуждала ее олуха-мужа! Тайком от господина Коббе добрая ткачиха уже считала дни, оставшиеся до возвращения.

Господин Коббе был столяр, цеховой мастер, и страстный приверженец истинной веры. Он вел нас по дорогам, будто вожак гусиной стаи, сам говорил с хозяевами постоялых дворов, и мы ни в чем не терпели недостатка, а я перестала трепетать, что моих трех гульденов не хватит до Виттенберга. К тому же господин Коббе знал грамоте и прочел все книги Лютера, какие смог раздобыть. Книги он нес в заплечном мешке и по вечерам читал нам из них. В один из таких вечеров был нанесен удар моим надеждам.

Разбирались выступления доктора Лютера против Эразма из Роттердама. Ежели столяр и его книга не наврали, Лютер прямо утверждал, что ученость — прямой и короткий путь ко греху. Разум виделся ему в женском воплощении, под именами «госпожи умницы» и, того хлеще, «блудницы дьявола». Эта красавица-шлюха наделена многими достоинствами, но она предпочитает добру наслаждение и потому обречена аду. Когда учение доставляет удовольствие, оно становится целью, вместо того чтобы быть средством постижения истины. Так преступен и блуд, не дающий жизни законному сыну. Другая страшная опасность, подстерегающая на этом пути, — грех гордыни. Человек, считающий себя мудрецом, ставит себя выше братьев по вере, и в конечном итоге воображает, что не нуждается в милосердии Господнем...

Слушатели одобрительно кивали. Среди них никто не осквернил своей души большей премудростью, чем немецкая грамота. Никто, за исключением меня, — а мне казалось, что меня прилюдно хлещут по щекам. Особенно почему-то было обидно, что для выражения греховности разума Лютеру понадобилась именно женская сущность. Но я обижалась не за себя, о нет! Хорошо, допустим, уклонение от истины, гордыня, — но как быть с тезисом о том, что дурное в нашем мире есть лишь искажение хорошего? И разве сам Иоанн Дамаскин не учил, что разум есть элемент богоподобия, дарованного человеку при сотворении? А Фома Аквинский писал совершенно определенно, что глупость надлежит называть грехом, стало быть, разум есть противоположное греху! Я, досточтимые господа, мало смыслю в теологии, но не настолько мало, чтобы...

Сердце мое обливалось желчью, и когда господин Коббе принялся сам, «в меру своего скромного разумения», объяснять суть прочитанного и обличать школяров, сведущих в латыни и через нее повязанных с папистами и язычниками, — я не выдержала.

— Позвольте спросить, господин, — робко сказала я. — Правда ли, что Святую Библию перевел на наш язык сам доктор Лютер?

— Да, это так, дитя мое. Это был великий труд — принести Слово Божье народу, заботами папистов пребывающему во тьме невежества, и это сделал Лютер.

— Так выходит, что доктор Лютер тоже знает латынь? — пискнула я совсем уже испуганно и с удовольствием заметила, как вялые бритые щеки господина Коббе окрашиваются кирпичным румянцем. Впрочем, он не дал воли ни гневу, ни сомнениям, и быстро нашел ответ.

— Господин Лютер — пастырь, бедное дитя. Я же говорил вам о пастве. Господин Лютер — великий воин в стане Божьем. Он предостерегает нас об опасностях, которых сам избежал через силу своего духа и милость Господа. Но господин Лютер — не такой человек, как я или ты. («Quod licet Yovi...» — я шевельнула губами, но вслух, разумеется, ничего не выговорила.) Там, где он возвысился, другой стал бы добычей дьявола. Наконец, пойми, что цель и смысл его трудов в том и состоит, чтобы Слово Божье стало понятно простым людям, а не одним лишь ученым. Отныне только тщеславие побуждает гордых к изучению латыни, тщеславие и преступное любопытство...

Здесь господин Коббе стал рассказывать (со слов Лютера или иных ученых теологов), какие соблазны подстерегают христианина в латинских книгах, написанных язычниками и ересиархами. Я ничего больше не говорила и, конечно, не спрашивала, как отличить пастыря от овцы, Юпитера от быка, тщеславие и любопытство — от поступков доброго раба, не зарывшего талант, и что было бы с нами, если бы сам доктор Лютер из благочестивой опаски отказался от учености. Мне на самом деле хотелось знать, как установить все эти различия, но едва ли господин Коббе мог меня просветить. И едва ли господин Лютер, повстречай я его, будет ко мне снисходителен. Где ему сыскать лучшего подтверждения к тезису о «госпоже умнице», чем я? Если даже любящий учитель находил мое поведение сомнительным, тем паче отец истинной веры с омерзением отвернется и не захочет помочь. Воспринять же как помощь тюремное заключение и пытки мое малодушие упорно отказывалось.

По всем этим причинам я оставалась одинокой среди паломников — как одинок умирающий среди тех, кому жить да жить, пускай они добрее доброго. Сдружилась я с одной только Янкой, если может быть дружба, обходящаяся без речей. Янка и ее мать, тетушка Тереза, были родом из маленького городка по ту сторону границы. Тереза понимала по-немецки и даже говорила, хоть неправильно, однако бегло. Янка выучила всего несколько слов, я была сведуща в ее родном языке еще менее, чем она — в моем, а по-латыни Янка знала только молитвы. Мы не могли поделиться друг с дружкой нашими печалями, но кое о чем нехитро было догадаться. Я слыхала однажды ночью сдавленные рыдания, доносящиеся с их места, и торопливый шепот Янки, утешающей мать. И ни к чему было спрашивать, как бедные женщины думают вернуться в королевство Польское после паломничества к лютеранским святыням, как встретят их земляки, верующие в непогрешимость папы, — более чем вероятно, что о возвращении на родину не приходится и думать. Что побудило их покинуть родной город, вопросы веры или нечто более земное, — и вовсе негоже любопытствовать.

Сама Янка при солнечном свете была весела, как птичка. Красота, вдобавок к чужому говору, не позволяла ей рассчитывать на доброту других паломников и особенно паломниц. Надеюсь, она не понимала тех слов, что шептали женщины за ее спиной, но самый тон этого змеиного шипения... Однако Янка только взглядывала на меня своими удивительными глазами, точно спрашивая: за что они злятся, если я не хочу ничего плохого? — и тут же, как ни в чем не бывало, улыбалась. Поистине каменное сердце надо было иметь, чтобы не улыбнуться в ответ! И завидовать такой красоте казалось мне кощунством и бессмыслицей, все равно что завидовать розе или Святой Деве на расписном алтаре. К тому же польская девочка была совсем юной, много, если шестнадцать ей было. Но при этом она заботилась обо мне (чего не делал никто в мире), будто старшая о младшей. Что ни ест — оглядывается на меня, ем ли я. То поправит на мне покрывало, то вечером отберет гребень и со смехом примется расчесывать мою косу. Подобных нежностей у меня ни с кем не водилось, и я не знала, то ли мне расплакаться, то ли ответить лаской на ласку, — но это у меня не выходило.

В один из дней пути случилось то, чему я сперва обрадовалась, так как более всех остальных козней дьявола боялась одного: повторить судьбу моей матери, оказаться девицей с ребенком. Радоваться, однако, пришлось недолго. Мне и прежде не случалось проводить дни очищения в постели, но не случалось и шагать круглые сутки, наравне со здоровыми и усердными спутниками. Меня мучили боли и бил озноб, башмаки запинались за каждый камушек, я шла как слепая и только приговаривала себе: да, конечно, немыслимо так идти до самого вечера, но ведь и не придется, может быть, мы остановимся раньше, а если нет, то я скажу им, что мне дурно, не бросят же одну на обочине дороги, хоть кто-то останется со мной, вот до той часовенки, а там и скажу, если не полегчает... Янка о чем-то пошепталась с матерью, чего-то просила, трясла ее за рукав. Затем они остановились, а потом снова догнали нас, и Янка протянула мне горсть каких-то сушеных листьев, показав, что я должна их жевать. Я послушалась, ни о чем не спрашивая, она же крепко взяла меня под руку, подставив плечо для опоры. Долго ли, коротко ли, муть в глазах расплылась, боли отпустили и я согрелась. Янка кивнула и тут же меня оставила, вернувшись к матери.

Тетушке Терезе я чем-то не нравилась, или же ей не нравилась именно наша дружба. Мать не была так красива, как дочь, — то ли точеные черты достались Янке от отца, то ли годы и горе убили красоту матери, я не могла решить. Сама она со мной никогда не заговаривала, но как иначе понимать, например, то, что наши несложные уроки немецкого — «дорога, дерево, цветок» — прерывал окрик, Янка, виновато опустив ресницы, подбегала к матери, молча выслушивала сердитый звонкий шепот и до конца дня опасалась подойти ко мне. А ведь я была единственной из женщин, кто не передразнивал ее попытки заговорить на незнакомом языке!

Может, и к лучшему. Это странное дитя иногда меня пугало. Случалось, что она пристально смотрела мне в лицо, нахмурив темные брови, изящно выгнутые, как листья травы, и печально покачивала головкой в серебристо-серой короне из кос, приговаривая что-то на своем языке. А однажды Янка взяла меня за руку, на которой было кольцо, и спросила о чем-то с тревогой, и на мгновение мне показалось, что я поняла, о чем она спрашивает, и должна ответить «да», ибо моя тайна разгадана... Разумеется, это была ерунда. Просто-напросто добрая девочка жалела меня за то, что я сирота и одна на свете, и при этом ношу чье-то кольцо — а даритель, верно, умер или обманул...

— Нет, что ты, Яни, — прошептала я (она не должна была меня понять, но я и не хотела, чтобы поняла). — Это не мужчина подарил — хотя вопрос о том, является ли он мужчиной, лучше мы оставим богословам. Поверь, если бы я могла от него избавиться, я не носила бы его!

Но Янка от этих речей расстроилась еще больше и сжала мою руку чуть ли не с отчаянием. Если бы она понимала мои слова, я, наверное, легко бы ее успокоила, нашла бы, что соврать, на какую разницу в наших обычаях сослаться... Нет, правду сказать, мне совсем не хотелось говорить с ней об этом кольце.

Приближаясь к Виттенбергу, мы чаще встречали школяров на постоялых дворах. В одиночку, по двое, по трое, они с шутками и прибаутками считали гроши, обзывали друг друга скупердяями, хохотали над дырами в своих башмаках, громогласно рассуждали о физике и космологии, иатрохимии и богословии — и обрывали на полуслове знакомый латинский куплет, чтобы воскликнуть: «Здравствуйте, милые девицы! Которая из вас послушает мою проповедь?» Против их ожидания, ответ они получали от господина Коббе, который в подобные минуты бывал холоден, злобен и равнодушен к оскорблениям. Янка оглядывалась на мать, а я потупляла глаза в пол. Я не могла на них смотреть, на этих веселых парней. И без того всякий раз в моей груди словно вскрывалась подсохшая рана.

### Глава 3.

Наконец настал день, когда в небе перед нами выросли шпили виттенбергского собора и башня ратуши. Признаться, я готова была пожалеть о завершении пути. Пешая ходьба и паче того страх за собственный рассудок были нелегким уроком, но стократ сложнейшее ожидало меня впереди. За паломницу Марию решал господин Коббе, и все было просто: утренняя и вечерняя молитва, похлебка и вода, дорога под ногами и небо над головой. А что делать теперь?

А теперь наши башмаки снова стучали по мощеным улицам. Все городские окраины схожи, и мне то и дело казалось, что я иду по незнакомому кварталу моего родного города и, пройдя еще пару поворотов, увижу лавку, в которой заложила кольцо, или высокий купеческий дом, мимо которого бегала с корзиной на рынок. Но домов-то таких здесь было поболее. Целые улицы ровных фасадов с зубцами вдоль крыш, и цеховые дома, вздымающиеся над прохожим всеми четырьмя, пятью этажами, расчерченные карнизами на пряничные слои — от широких дверей до головокружительного сужения крыши... Дважды я видела на улице молодых женщин, по всем повадкам вполне добродетельных, только вот платья их и даже рубахи были скроены таким образом, что видна была вся шея и — прости меня, Господи — верхняя часть груди. Обе шли с таким видом, будто на них самая обычная одежда, но прохожие считали иначе. Мужчины, и горожане, и мои спутники, громко высказывали одобрение, подмастерье Йорг заявил, что порядки в городе Лютера ему уже по душе (за что немедленно сподобился подзатыльника от господина Коббе), а Герти сплюнула и пробормотала под нос: «Было бы чем хвастать, подумаешь, невидаль!»

Не зайдя на постоялый двор, мы направились к Церкви Всех Святых, на портале которой двадцать с лишним лет назад доктор Лютер укрепил свои тезисы. До проповеди еще оставалось время, а из расспросов горожан выяснилось, что церквей в Виттенберге множество, вот, к примеру, университетская церковь...

Университетская церковь и сам университет были совсем недалеко. В просторном дворе росли каштаны и липы, и я стояла в тени деревьев, обняв шершавый ствол и разглядывая проходящих.

Alma mater лютеранского богословия тоже была не чета нашему университету. Не потому, что здание лучше... Господин Майер, который бывал в Виттенбергском университете пятнадцатью годами ранее, как-то обмолвился, что впечатления у него остались самые неблагоприятные и от познаний студентов, и от местных нравов. Видно, с тех пор многое переменилось. Не ведаю, куда девались глумцы, распевавшие в придорожных трактирах, но здесь все голоса звучали спокойно, и ни гнев, ни смех не перерастали пределов, установленных приличиями. Дважды или трижды мне померещилось, что я узнаю самого Лютера; впрочем, вскоре я поняла, что ошибаюсь. Едва ли не каждый пятый в этом дворе казался родственником великого реформатора, каким его изображают на гравюрах. Даже самые юные лица были исполнены разума и благочестия, и острей, чем когда-либо, я ощутила свое ничтожество и тщету всех своих усилий. Не выйдет из мартышки проповедник, и безродная девица скорее погибнет от собственных хитростей, чем сумеет причислиться к этому сонму. Пойми я это раньше, глядишь, и не стала бы добычей дьявола...

Кольцо холодило ладонь, а я смотрела и смотрела на тех, рядом с кем мне не бывать. Обрывки латинских фраз заставляли невольно вслушиваться, но говорящие проходили мимо, и я не успевала уразуметь речей, не мне предназначенных; колыхались полы мантий, хмурились и улыбались лица под черными шапочками, и я торопилась опустить глаза, чтобы взглядом не привлечь вопроса. Впрочем, никому здесь не было дела до меня...

Только я подумала об этом, передо мной остановился юноша в городском платье, с книгами под мышкой:

— Могу ли я чем-то помочь вам, добрая девица?

— Н-нет, благодарю вас.

Школяр поклонился, тряхнув длинной челкой, и побежал по своим делам. Я поняла, что сделала глупость. Не съел бы он меня за простой вопрос... А с другой стороны, не у мальчишки же спрашивать об этом.

Набравшись смелости, я обратилась к двум докторам в мантиях богословов, пересекающим двор. Обоим на вид было около пятидесяти, следовательно, кого и спросить, как не их.

— Простите мою дерзость, почтенные господа, и позвольте узнать: как мне найти доктора Иоганна Фауста?

— Иоганна Фауста? — переспросил тот, что был повыше ростом, и равнодушное удивление в его голосе заставило утоптанную землю качнуться под моими ногами. — Ты, верно, спутала имя. Такого доктора нет и не было в стенах университета.

Я молча склонила голову. Нечистый обманул меня, и кухонные сказки тоже лгали. Фауст не был доктором в Виттенберге, а может быть, и вовсе не существовал никогда! Достойный конец глупого пути.

— Тьма невежества проникает даже сюда! — желчно сказал второй. Он говорил по-латыни и, само собой, обращался не ко мне, а к коллеге. — Гнуснейшие происки папистов вплетают в эти грязные россказни наше славное имя. Долго ли нам искупать грехи этого зловонного вместилища бесов?!

— Терпение, Каспер, — сказал первый, затем опять заговорил по-немецки: — Ты слышала ответ, девица. Передай его тем, кто надоумил тебя спросить.

Я слышала ответ, и слышала то, что не должна была понять, и успела приметить еще кое-какие мелочи: тяжелое, учащенное дыхание высокого, стиснутый кулак второго, говорившего про папистов, сжатые губы и ледяные, остановившиеся глаза обоих. В этих глазах читалось не презрительное раздражение, вызванное вздорным вымыслом, но ненависть и торжество мести. Или уроки физиогномики, преподанные мне господином Майером и укрепленные в доме тетушки Лизбет, пропали даром, или проклятый доктор в самом деле существовал, и был врагом университета, и был повержен.

Невелика радость услышать, как твоего родного отца называют зловонным вместилищем бесов, но для первого дня и это неплохо.

Ячневая каша на воде, местами подгоревшая, а внутри комков — холодная, есть единственное блюдо, которое стоит грош. А чревоугодие — поистине смертный грех для одинокой девицы в чужом городе, не нашедшей себе службы. Дочка хозяина принесла еще кусок хлеба — видно, пожалела меня.

Я осталась одна за столом: паломники направились на проповедь некоего ученого доктора, а я сказала господину Коббе, что ищу остаться в Виттенберге. Он сухо пожелал мне удачи и даже пообещал помочь. Ну, вот разве что он поможет...

Никто здесь не ждал дитя чернокнижника с распростертыми объятиями. Накануне я чуть ли не до заката топтала улицы, стучала в двери и спрашивала, не нужна ли добрым людям служанка. Дважды меня обозвали воровкой, единожды — площадной девкой, а все прочие коротко отвечали, что в пришлых слугах не нуждаются. Потому я заночевала на постоялом дворе вместе с другими паломниками и теперь жевала мерзостную кашу, уговаривая себя не впадать в отчаяние. Виттенберг — огромный город, а за его стенами есть еще и предместья. Против меня — худоба и малый рост, и то, что я чужая, и грязное платье. Стало быть, впредь надо сразу говорить, что не возьму за службу дорого, глядишь, кто-нибудь захочет выгадать... Платье можно будет и постирать, с вечера до утра высохнет. Сколько тут спросят за лохань и за мыло? Ну, едва ли очень много. В последней крайности снова продам кольцо... Мне тут же представилось — должно быть, с голоду и огорчения — как дьявольская игрушка меня предает, и купец вопит: «Стража!» Я поспешно отогнала трусливую мысль. Что проку себя пугать, может, и не дойдет до этого...

— Да чтоб я больше не слыхала от тебя таких слов, толстый ты боров! Не к лицу разумному человеку повторять пьяные бредни!

Я подняла голову от миски. Толстым боровом (и разумным человеком) был сам хозяин, подсевший к опрятно одетой дородной женщине. В подтверждение своих слов она сердито стукнула согнутым пальцем по столу и отодвинула кружку.

— Ну, не сердись, Марта, — примирительно прогудел хозяин. — Разве я сказал что-нибудь кроме того, что всем известно? Или он не живет в сером доме? — так, по крайней мере, послышалось мне с моего места. Зато ответ почтенной Марты был ясней ясного:

— Так что с того, старый?! Дом есть дом, ничего больше! Не возьму я в толк, почему все прицепились к нему и ни к кому другому? Из-за дома — и что такого в этом доме, Господи небесный?! Нет в нем ничего, о чем дураки болтают.

Хозяин что-то пробормотал в усы; я разобрала только слово «наследство», а девочка-судомойка, вертевшаяся рядом, прислушалась, вытягивая шею, и перекрестилась, причем востроносая мордашка изобличала неподдельный ужас.

— Глупости, все глупости! — отрезала Марта. — Я же там день и ночь была, когда ходила за господином профессором! Стыдно тебе, Петер, почтенный же человек! — (Хозяин больше не улыбался, видно, доброе мнение Марты было ему важно.) — Три недели — три полных недели я была при нем, и ничего от него не видела, кроме кротости и благочестия! Чтобы узнать человека, надо его больным повидать, вот как я скажу!

— В болезни по-всякому бывает, — не удержался хозяин. — Как смерть подойдет и с ней адский пламень, самый закоснелый греховодник станет благочестив...

— Молчи знай! Ты о своих постояльцах суди, о пропойцах да шляйках, а господина профессора поносить не позволю!

— Да что ты, Марта, Господь наш с тобой. Я и не о нем вовсе, а так, к примеру... Его хоть навещает кто?

— А как же! — Марта продолжала все так же запальчиво. — Университетские, считай, каждый день приходят, молодые, да господин Фридрих, да господин Альбрехт...

— Господин Альберто, — ухмыляясь, поправил хозяин.

— А хоть бы и Альберто, — на сей раз Марта не стала возвышать голос, но придала ему некое особо пронзительное звучание, отзывающееся дрожью в костях собеседника, и подбоченилась свободной рукой. — Да простит меня Господь, коли я ошибаюсь, а только иные паписты будут поблагородней иных показных праведников, вот оно что. Он не наш, с него и спрос другой, но человек он порядочный, не чета кое-кому.

— Ах, Марта, Марта, — хозяин укоризненно покачал головой. — Темны мне твои речи. Смотри, как бы плохим не обернулось... Ну, не буду, не буду. Нашла уже кого?

— Найду, не беспокойся! Все пятки стопчу, а найду.

— Ну, дай тебе Господь удачи.

Пожелание звучало так, словно бы сам говоривший нисколько не надеялся, что оно сбудется. Впрочем, все эти чужие дела ни в малой мере меня не касались. Своих бед невпроворот. Утренний свет, проникающий в открытую дверь, был безрадостно серым. Вот еще только дождя недоставало...

— Девонька! Ты нездешняя?

Женщина по имени Марта, только что пившая пиво с хозяином, нависла над моим столом — туго натянутый парус белоснежного фартука, столь же белоснежный чепец, пухлые розовые щеки, блестящие глазки, не открывающиеся во всю ширь и оттого будто бы веселые.

— Нездешняя.

— Издалека, надо быть?

— Из бранденбургского княжества.

— Службы не ищешь ли?

— Ищу, — слегка запнувшись, сказала я. Это что же за чудеса, к добру или к худу? Марта проворным топотком обежала стол, опустилась на табурет рядом со мной и заговорила вполголоса:

— Ну, вот как славно. Ты ищешь службу, а профессор тутошний, университетский, ищет служанку. В доме прибираться и стряпать. Дом большой, да живет он один, не замаешься. Кладет гульден в неделю.

— Это много, — отозвалась я. По правде говоря, «много» — было слово слишком вялое. — За легкую службу — это очень много.

Марта поняла мои сомнения верно.

— Вот видишь ли, девонька: гульден, само собой — большие деньги, но только господину профессору нужна преданная служба, да, преданная и верная, и чтобы никаких пересудов...

Слегка повернув голову, я увидела, как хозяйская дочь наклонилась к маленькой судомойке. Они перешептывались, кивая в нашу сторону. Что там говорил хозяин? Что-то о доме, о наследстве...

— Могу я спросить, какие пересуды тревожат господина профессора?

— Глупые! — горячо воскликнула Марта. — И повторять-то тошно эти глупости, пустое все. Темные люди — для них что ни ученый, то развратник и безбожник, а на деле ничего подобного! Сама убедишься. Да ты не думай, девонька... Звать-то тебя как?.. Не думай, Марихен, разве я взяла бы грех на душу — ввязалась бы в нехорошие дела? — она прижала розовую ладошку к вороту платья. — Спроси кого хочешь — Марту Шток здесь все знают, и никогда за мной ничего такого не водилось, никогда. А господин профессор, он болен был, в горячке лежал, помирал, вот прислуга-то вся и разбежалась, одна я за ним ходила — я сиделка, и коли деньги беру, то уж и работу мою делаю, так вот у меня. А школяры его, что они понимают? Хамулюсы! Ни кашки сварить, ни питья... Вот я и говорю ему: дозвольте, найду вам смышленую девушку. Я-то, говорю, не могу всякий час при вас быть, годы мои не те, и дом свой, и работу в сундук не запрешь — ждать не будет...

По всей очевидности, Марта решилась говорить не о том. Горячка, слуги разбежались... Почему разбежались, и почему так трудно найти новую прислугу? И почему бы не пересказать пустые пересуды, если они вправду пустые? Развратник и безбожник... Господин Альбрехт, который на самом деле Альберто — итальянец?.. Э, а не католик ли, случаем, господин профессор? Католик в Виттенберге — это объясняло и недоброжелательство города, и громадное жалованье для простой служанки — за ненависть, которая обратится и на нее. Ну что ж, мне терять нечего, а если там откроется еще какой-нибудь подвох — сбежать никогда не поздно. Что с меня взять, я чужая, мне никто не сказал... Меня же еще и пожалеют.

— Как зовут господина профессора?

Этот невинный вопрос почему-то смутил добрую женщину. Она глубоко вздохнула, собираясь с силами, прежде чем выговорить:

— Господин Вагнер. Доктор Кристоф Вагнер.

Это имя мне ничего не говорило — разве что принадлежало оно наверняка не итальянцу. Марта с облегчением перевела дух.

### Глава 4.

Она пожелала сейчас же приставить меня к месту. Жаль, что не пришлось проститься с Янкой, ну да авось забегу попозже. Расплатившись с хозяином, я попросила передать господину Коббе, что поступаю на службу. «Передать-то я передам... Hу конечно, передам. Дай Бог тебе удачи, девушка», — ответствовал он, да я и не надеялась, что он мне о чем-то расскажет. Девчонка-судомойка, как нарочно, куда-то подевалась. Что ж, делать нечего. Hадел башмаки — учись плясать...

По дороге я отвечала на вопросы тетушки Марты, рассказывая ей лживую (если умолчание — ложь) историю моего сиротского детства. О моем будущем господине я узнала еще только то, что он — магистр философии и доктор медицины, и что лет ему около сорока.

Обиталище господина доктора находилось у городской стены, на улице Шергассе. Тут и вправду было о чем посудачить! Из-за каменной ограды едва виднелись верхушки каштанов, а над ними — высокая стройная башня серого камня и черепичная крыша. Даже я, уж на что несведуща в этих делах, могла уразуметь, что на университетское жалованье да на гонорары такой дворец не выстроить. Выходило, что слабый здоровьем доктор медицины наследовал графу или князю.

Сад, однако, был порядком запущен, травяные дорожки завалены сухими ветками, и стволы упавших деревьев покоились в зарослях высокого бурьяна. Также и дом вблизи выглядел не столь роскошно. Стекла в замысловатых переплетах высоких окон были белыми от грязи; в арочной галерее, обходящей первый этаж, земля забивала трещины в полу, и влажные стены, будто дикие камни, обрастали изумрудным мхом.

Марта постучала в резную дверь. Прошло порядочно времени, прежде чем лязгнул засов. Юный студент, с такими же русыми кудрями, как у незабвенного Генриха, поклонился и тут же побежал наверх. Марта пошла за ним, наказав мне обождать. Сени были охвачены мерзостью запустения: повсюду седые клочья паутины, черная, земляная пыль, убожество случайной мебели. Скамья и два табурета выглядели так, словно их сколотил не столяр, а гробовщик, зато шкаф ладили более умелые руки. Я провела рукой по искусной резьбе, испачкав ладонь, — лакированное красное дерево было ярче вишневого сока. Листья аканта, изящная мордочка лани... «Пришли к господину профессору, ученая беседа у них, — сказала, возвратившись, Марта. — Пойдем пока, посмотришь кухню и кладовые».

Кухня меня уже не удивила. Пол перед очагом весь черен, на широком подоконнике скучают ступка и мельница, и нет в них иной пряности, кроме пыли. У наружней стены — иноземная диковина: в полу ниша, облицованная мрамором, и над ней латунная трубка для воды, изогнутая в виде клюва; впрочем, вода из трубки не идет. На полках закопченная медь, пара не совсем чистых тарелок, вертела в подгорелом жире — и серебряный кубок тончайшей работы, небрежно втиснутый на край полки, весь красный изнутри от высохшего вина. Мешок затхлой муки... «Вот тут хорошая, да ее всего горстей шесть. Я готовкой не занималась, не до того было, — говорила Марта, будто извиняясь. — Hу да ничего, ты управишься. Гляжу, не белоручка, да и господин профессор не из приверед. Ты же смотри, девонька, на твою совесть надеюсь, как следует ему служи! Он тебя не обидит, только уж и ты за добро плати добром! Серебро-то помой, ототри да прибери в сундук, слышишь?»

Hаконец она повела меня наверх, дожидаться конца ученой беседы: «Долго они не просидят, устает он еще». Полы наверху были выстланы коврами, изрядно затоптанными и потертыми, но чудной их рисунок был различим даже в потемках этого странного дома. Узор показался мне знакомым: такой же я видела на миниатюрах в книге Разеса, иначе называемого Ар-Рази. Арабские ковры. Господи, куда же это я попала?..

Дверь была приоткрыта. С удивительной ловкостью Марта протиснулась в щель и поднятым пальцем предупредила меня: не тронь, мол, створки, петли скрипят. Мы оказались в темном углу, завешанном драпировками; на полках вдоль стен поблескивало стекло, а запах пыльного воздуха заставил мое сердце забиться чаще. Hе знаю, чем в точности пахло: старой желчью из туго завязанного горлышка? кислотой, пролитой на дерево? горелыми фитилями, костным углем и горячим воском? сохнущими чернилами? травами, истолченными в порошок?.. Так пахло в единственном моем родном месте на всем белом свете, в мастерской господина Майера, где он ставил химические опыты, а я читала, спрятавшись ото всех. Hу конечно, ведь и здешний хозяин — врач...

Здесь была еще одна дверь, тоже приоткрытая. За ней говорили по-латыни; речь шла о чьем-то гороскопе.

— ...Занятные эфемериды, но он напрасно пренебрег Сатурном, который должен вот-вот взойти. Взгляните сюда... — Тебе видно, Карл?

Марта глянула в щелку, затем кивком подозвала меня.

За маленьким столом, с четырех его сторон, сидели четверо. Младший — тот парень, что впустил нас, — коленками попирал скамью и всем телом нависал над столом, заглядывая в чертеж. Hапротив него — черноволосый смуглый человек с грифелем в руке; когда он заговорил, его латынь звучала как-то чудно. У толстяка, что сидел спиной к двери, я разглядела только круглые плечи да курчавую бороду. Hа выздоравливающего от болезни походил четвертый, тот, кто держал речь перед остальными, водя пальцем по чертежу. Меховая мантия, бархатный берет, натянутый на уши, — это в летний-то день! (Впрочем, нетопленая комната с каменными стенами, казалось, еще хранила остатки зимнего холода.) Лицо его было бледным и изможденным, тихий голос время от времени пресекала одышка. Hо сама речь была отнюдь не речью умирающего!

Я мало смыслила в астрономии и астрологии, и теперь не могу в точности припомнить, о чем он говорил. Асцедент и десцедент, дома и деканы, квадраты и углы были для меня пустым звуком, а Венера, Юпитер и Меркурий отзывались латинской поэмой или, по крайности, свойствами металлов, но никак не судьбоносными силами и влияниями. Господин Майер всегда утверждал, что скорее уважит алхимика, чем астролога, и что звездный свет — прескверное лекарство, не пригодное даже для примочек на ушибы. Вспомнив его слова, я почувствовала пренебрежение к этим людям, всерьез принимающим подобную ерунду.

— ...Тогда все становится ясным. Мы не видим здесь никаких воспалений, никакой, упаси Господи, чумы. Вернее будет предположить меланхолию: черную желчь, обильно примешанную к крови, наклонность к пустым тревогам. По совести говоря, тревоги могут оказаться не пустыми, взгляните, какой квадрат! — поганее самого поганого, так, к слову, — но вернемся к его доброму здравию...

Подобных ораций мне еще не доводилось слышать. По всей очевидности, господин профессор обучался приемам риторики не перед зеркалом, если вообще обучался им. Он не считал необходимым сохранять во время речи благопристойную важность, а кроил самые что ни на есть потешные рожи: то вытягивал губы дудкой, то радостно скалил зубы. Но только сущеглупый не приметил бы цепкой и яростной сосредоточенности изложения: будто не логические звенья соединялись в незримую цепь, но раскаленные звенья подлинной железной цепи гнулись и клепались у меня на глазах, не успевая остыть, — то была работа, для которой потребны немалая сила и умение. Цеховое, веками скопленное, Богом дарованное мастерство было в каждом тезисе и каждом антитезисе, в движениях рук — в том, как, изогнув запястье, он удерживал пальцем точку на чертеже; и я сделала мысленную оговорку: возможно, он неправ, возможно, смешон, но не глуп. (В извинение моему нахальству напомню, что, обучаясь наукам, я беседовала лишь с книгами и наставником.)

Слушатели то ли привыкли к забавным поступкам оратора, то ли попросту не имели времени забавляться, следя за стремительными периодами. Итальянец рассеянно вертел в пальцах грифель; мальчишка внимал с полуоткрытым ртом.

— ...Ну, вот. Теперь скажите мне: в чем здесь ложь? Не в толковании ли? Я ничего не имею против почтенного Хильдеберта, но его метода... скажем мягко, метода его — не единственная из ныне существующих.

— Что тебе сказать, Кристоф? Это поразительно, — отозвался итальянец, — все чистая правда.

— Он действительно не был твоим пациентом? — спросил толстяк.

— Фридрих!..

— Не кричи, Альберто, — сказал профессор Вагнер, довольно ухмыляясь. — В кои-то веки услышать такую похвалу, и от кого бы вы думали — от самого здравомыслящего человека в Виттенберге! Фридрих, дружище, клянусь, что моим пациентом он не был. Все, что я знал, — день и час рождения, как должно.

— Прости меня, — ответил толстяк. — Сболтнул пустое. Но, видишь ли, что я хотел бы понять: ты сам говоришь, что существуют различные методы, каждая из них обладает стройностью и основана на самых что ни на есть подлинных истинах. Так в чем же между ними разница?

— Должно быть, в результатах, — с невинным видом предположил мой будущий господин. — Как мы отличаем верную медицинскую теорию от неверной?

— В том-то и причина моих сомнений. Допустим, астрология не менее истинна, чем медицина, — (трое остальных обменялись ехидными улыбками), — смейтесь, смейтесь!.. Но и не более. Ни ту, ни другую нельзя поверить логикой, ибо звездное небо столь же неисчерпаемо в своих смыслах и значениях, как и человеческое тело.

— «Не удается» и «нельзя» — суть не одно и то же, — кротко заметил профессор Вагнер. — Вспомни, сколь многое называлось невозможным в пору нашего с тобой учения! А что до звезд, их движение, как-никак, легче следить, чем движение соков в человеческом теле! Светлые точки на черном, вот что мне нравится во всей этой затее.

— Ты, Кристоф, все-таки колдун, — сказал толстый Фридрих. Трое старших засмеялись, мальчишка, приготовившийся было возмутиться, тоже неуверенно улыбнулся вслед за ними. — Ты говоришь — точки, но вспомни геометрию и подумай сам, сколько фигур можно вычертить по этим точкам и сколько смыслов будет спорить между собой! Сомневаюсь, что разум способен это вместить — подобное дерзание само по себе нечестиво либо недобросовестно!

— Можно найти способ, как разрешить спор между фигурами, хотя касательно недобросовестности иных дерзаний ты прав...

Марта потянула меня за рукав и шепнула: «Ну как, угадала хозяина? Тот, что в берете». Я кивнула, стараясь придать своему лицу возможно более тупое и невинное выражение. Не хватало еще доброй женщине заметить, что я не смотрела на ученую беседу, но слушала ее и понимала!

Наконец собеседники окончательно перешли с латыни на немецкий и стали прощаться. Тогда мы осмелились войти.

— Господин профессор, я привела вам служанку, — низко присев, сказала Марта. Я склонила голову, ощущая на себе испытующие взгляды. — Имя этой девицы — Мария Брандт. (Я воспользовалась именем моей родной матери, которым обмолвился нечистый, ибо не хотела более называться приемной дочерью Лизбет.) Она показалась мне толковой и порядочной, испытайте ее.

— Благодарю вас, Марта.

Господин Вагнер улыбнулся, когда я подняла на него глаза после поклона. Хотела бы я знать, что смешного или странного он нашел в найме прислуги? Прищуренные темные глаза, короткий горбатый нос, похожий на клюв какой-нибудь мирной птицы, широкие скулы. Ни черный берет, ни траченная молью докторская мантия, ни болезненная бледность и худоба не придавали этому лицу благообразия и солидности. Ученый, врач? — куда там, скорее ремесленник, не достигший высокого положения в гильдии и потому сохранивший легкомысленный нрав подмастерья...

— Доброго дня, Мария. Не обессудьте, что застаете такой беспорядок. Я понимаю, что предлагаю вам нелегкий труд...

Марта испустила странный звук: не то урчание, не то кашель. Да и я опешила, осознав, что мой чудной господин называет меня на «вы». В себе ли он, этот доктор медицины, перенесший горячку?! Однако его собеседники улыбались, покачивая головами, будто ждали чего-то подобного. Нет, видно, просто чудачество.

— Доброго дня, господин профессор. Я буду стараться.

— Вот и ладно, вот и хорошо, — снова обретя дар речи, Марта взяла меня за локоть. — Поди, девонька, запри дверь за гостями, а я тут останусь пока...

По всему видно, Марта была хорошей сиделкой: она не могла оставить без попечения своего любимого больного и почитала своим долгом научить его, как следует называть бедную девицу, которая служит за деньги... Я снова присела и тихонько вышла.

По коридору и лестнице гости шли впереди меня. Фридрих заговорил с Альберто — снова по-латыни. Выходит, опять я подслушивала, но не просить же их: говорите, мол, по-еврейски или по-арабски, досточтимые господа, если хотите, чтобы служанка не понимала...

— Хорошо. Теперь есть кому за ним присмотреть.

— Ты думаешь, что от девушки будет много проку, даже в том случае, если она не сбежит?

— Как знать. Все-таки живое создание.

— Он сильно переменился, Альбертус?

— Он потерял много сил, но духовно, кажется, остался таким же, как прежде.

— Это так.

— Всей душой надеюсь, что он оправится.

— От проклятия нельзя излечиться.

— Ты полагаешь?..

— В этом все дело. Теперь оно на нем.

— А что приключилось в том селении? — это спросил юноша, голос его дрогнул.

— С ним — ничего. — Фридрих заговорил тише. — Демоны убили чернокнижника, его же не тронули... — Руки всех троих взметнулись ко лбам, творя крестное знамение. — То, что он видел, потрясло его душу, здесь причина болезни. Но кроме того... прикосновение к силам преисподней никому не проходит даром.

— Пресвятая Дева... Нет, я не верю. Я люблю Кристофа. Он начисто лишен омерзительного тщеславия, сгубившего того, кого он звал своим учителем. Заполучив это вместилище бесов, сатана только взял себе свое, но Кристоф... Не может быть, или нет справедливости на небе?!

— Справедливость на небе, милый Альбертус, а на земле — законы естества. Я тоже люблю вашего Кристофа и не хотел бы однажды найти его, как нашли чернокнижника в Пратау... Спасибо тебе, девушка, вот, возьми-ка для начала службы.

Я приняла медную монету. Трое школяров вышли, не оглядываясь. Опершись на заложенный засов, я застыла у двери. Проклятый чернокнижник, зловонное вместилище бесов. Тот, кого Кристоф называл учителем. Виденное потрясло его душу, три недели лежал в горячке — три недели! Этот дом — наследство... Я огляделась, дрожа от страха, в сумерках сеней.

Не было в Виттенберге ни единой здравомыслящей девушки, которая нанялась бы служить ученику колдуна, растерзанного демонами, потому добрая Марта, отчаявшись, заговорила с пришлой сиротой — и привела дочь в дом отца.

### Глава 5.

— Не давайте ей много... — при моем появлении Марта умолкла. Как во сне, я взяла деньги для хозяйства, как во сне, спустилась с Мартой к выходу, выслушав множество наставлений, вероятно, весьма полезных. Увы, мои мысли были весьма далеки от метлы и сковород. Божьим промыслом или кознями Дядюшки, я внезапно достигла большего, чем мечтала. О, я не собиралась спешить! Следовало быть очень осторожной, и я изо всех сил старалась успокоить колотящееся сердце.

— Господин профессор, Марта ушла.

— Хорошо. — Он поднялся и шагнул к двери. — Хочешь о чем-то спросить?

Хочу ли я! Этот чудаковатый медик в поношенной мантии знал моего отца, видел, как тот погиб. Возможно, он объяснил бы, что угрожает мне и как я могу спастись... Нет-нет, долой искушение, нельзя ему открываться. Да не стой ты у него на пути, чучело, скажи что-нибудь!..

— Что приготовить на ужин господину профессору?

— На ужин?.. — Мой вопрос оказался труден для хозяина. — Да что вам будет угодно, Мария... По правде, я даже не знаю, есть ли хоть какие-то припасы...

Никогда раньше я не служила в благородном доме (уборки у господина Майера не в счет) и, слушая Марту, всерьез опасалась, сумею ли соблюсти приличия. И только теперь меня озарило, что она имела в виду, успокаивая меня и убеждая служить честно. Нынешний хозяин Серого Дома никогда раньше не нанимал прислуги! Он глядел на меня, пожалуй, не с меньшей растерянностью, чем я на него, и необходимость отдавать какие-то приказы этой девице явно была немалым затруднением. Бояться нечего. Мне стало смешно, и я мысленно еще раз поклялась Марте быть сколь возможно честной и кроткой с этим беспомощным созданием.

— Пусть господин профессор не тревожится, я все куплю прямо сейчас, на рынке еще довольно товару. — Через рыночную площадь я проходила вчера, когда шла к университету. Я деловито оправила мой черный плат, сейчас строго повязанный на голову и вокруг шеи. — Прикажете птицы или мяса?

Господин профессор ничего не ответил. Смущенная улыбка исчезла с его лица, взгляд сделался совершенно стеклянным. В следующий миг он бросился ко мне и схватил за левую руку.

Кольцо!.. Вот и все, Генрих-Мария, Мария Брандт, фройлейн Фауст. Кончено. Это смерть. Он знает, чей это подарок, и не пощадит проклятую. Я слишком ясно видела его ненависть, и нехитро было угадать, какое слово первым слетит с искривившихся губ. Ведьма. Ну же?! Долго мне ждать?

Я не угадала. Господин Вагнер разжал пальцы и склонил голову, безмолвно прося прощения. Затем, как настоящий кавалер, придвинул мне стул с высокой спинкой, сам сел напротив и сказал, снова улыбаясь:

— Вы о чем-то хотели поведать мне, милая девушка? Я готов слушать.

Он будто извинялся за свою недогадливость. Будто он должен был знать, что новая служанка — не кто иная как ведьма, заключившая договор с чертом, и его долг — помочь ей, невзирая на болезни, усталость и на то, что все эти преисподние дела ему уже поперек горла... Как я поняла, что речь идет именно о помощи, а не о допросе, почему страх в ту же секунду меня оставил? Быть может, дело было в его глазах. А может быть, я просто устала бояться.

— Я родом из Франкфурта, что в бранденбургских землях. Мария — мое настоящее имя, но своих отца и матери я не знала...

Господин Вагнер внимательно выслушал все, что касалось до моей прежней жизни: как вышло, что я пристрастилась к наукам, почему не вышла замуж и не спешила в монастырь. Когда я упомянула нечистого, опознанного мною по запаху серы, он тут же задал вопрос: от него ли я получила кольцо, и попросил описать во всех подробностях, как выглядел злой дух.

— Да, он мне знаком, — или, чтобы быть точным, знаком этот облик, но, как известно, у каждого из них есть обличье, которое они принимают особенно охотно... Но продолжайте, прошу вас. Что он говорил?

— Он сказал, — мой голос дрогнул, — что моим отцом был доктор Фауст из Виттенберга.

— Мне следовало догадаться, — помолчав, тихо сказал господин Вагнер. Подавшись вперед, он разглядывал меня с восторгом. — Я был слеп... Ну конечно же! Убрать платок и надеть берет... Ох, простите, дорогая фройлейн! Но клянусь вам, что нечистый не солгал. Те же черты, я сам тогда был щенком, но... Дочка доминуса Иоганна, Боже небесный...

— Незаконная.

Он только махнул рукой, не сводя с меня восхищенных глаз.

— Я должен был узнать вас. Мне нет прощения. Но рассказывайте дальше!

В следующий раз он перебил меня, когда дело дошло до украшений моей матери.

— И вы гляделись в это зеркало?! Но, простите меня, фройлейн, — с какой целью вы отважились на подобное?

— Без цели, — я почувствовала, как к щекам приливает кровь. — Этого не следовало делать?

— Не следовало!.. — мой деликатный собеседник не выговорил вслух ничего из того, что ему пришло в голову. — Скажем так: это могло стать причиной серьезных осложнений.

— Что и случилось в действительности.

Если я хотела спастись, ни к чему было щадить себя: правда и только правда. Не дожидаясь вопросов, я рассказала о дальнейшем сколь могла подробно. Мое превращение весьма заинтересовало господина Вагнера.

— Вы не должны винить себя, — с жаром сказал он. — Ведь вы не учились магии, и ваш наставник во многом был прав: эта наука в самом деле бесполезна или даже вредна — для всех, кто не столкнулся в своей жизни с... с чем-то из этой категории явлений. Я постараюсь объяснить. Магия подобия учит, что изображение дает власть над изображенным предметом — именно поэтому с зеркалами в народе связано столько страхов. Вы, может быть, не знаете, что дочь крестьянина нипочем не положит зеркальца личиком кверху, всегда перевернет — а почему? А потому, что в него могут заглянуть бесы, сглазить красоту. Суеверия простого народа не всегда внушены нечистым; некоторые из них суть обрывки подлинной мудрости, в основе своей забытой.

Я снова вспомнила момент околдования: железные пальцы на моих плечах, запах мускуса и вина, удушье, непреодолимое vertigo... скользящее движение перед глазами и вспышки света... Зеркало? И потом, когда сознание возвращалось, мне мерещилось, что я смотрю в зеркало, но отражение не повторяет моих действий...

— Так. Но что в точности он сделал? Отражение дает власть над телом или над душой?

Господин Вагнер одобрительно кивнул.

— Верный вопрос, дорогая фройлейн. Но прежде чем я попытаюсь ответить... Извините мне дерзость этих слов — вы уверены, что превращение в самом деле произошло? Как говорится, наяву и во плоти?

Разумеется, уверена! — хотела сказать я, но вовремя осеклась. Уж не настолько-то скверной ученицей доктора медицины я была, чтобы не слыхать об обманах чувств, возникающих от естественных причин, а равно и внушаемых демонами. Что бы мне вспомнить об этом в «Рогах и Кресте», когда я внимала Дядюшкиным посулам! Неужели он провел меня, как последнюю дуру?.. Нет, не может быть...

— Дайте мне подумать, — пробормотала я. Ну отчего я не вспомнила об этом хоть по дороге в Виттенберг! Все равно было бы поздно, но зато сейчас не срамилась бы...

— Конечно, — с готовностью сказал господин Вагнер. — Не торопитесь, это в самом деле очень сложно — ученые не первый век спорят о многих хорошо известных явлениях, происходят ли они наяву или имеют место только в сознании людей, и именно о тех явлениях, которые происходят не без помощи сил преисподней. Так колдуны превращают из мести человека в кобылу или осла, и сам околдованный видит свои копыта и таскает кладь, и все окружающие видят животное, а потом приходит святой человек, говорит: это наваждение, — и все как рукой снимает. Или, простите, полеты ведьм — многие медики утверждают, что несчастным женщинам только мерещатся полеты. Сведущему в лечебных травах ничего не стоит сделать так, чтобы женщине привиделось во сне, как она летит на метле или борове; подобные видения являются любому спящему, если его сердце забьется чаще. Я сам это испытал, когда был юношей: сердце у меня было слабое, и я себе прописал отвар наперстянки, а после так налетался с полночи до утра, что хватило бы на десять колдунов! Стало быть, если бедняга добавит наперстянку в свое варево, то полет ей и причудится. Но причудится он и свидетелям, никакого варева не глотавшим, вот в чем загвоздка! Потом, бывало, что ведьма наказывала обидчика... гм, некоторым увечьем, которое потом само собой исцелялось — а вернее всего, только чудилось околдованному и тем, кто его осматривал.

— Тем, кто осматривал... — тупо повторила я. Значит, могло быть и так, что все принимали меня за Генриха, и я сама не сомневалась, что превращена, но стоило бы мне, допустим, зайти в церковь... — А что может прекратить наваждение?

— Помощь святости. Кроме того, есть некоторые естественные методы, которые церковь полагает дозволенными. Главное, что необходимо, — сильное желание околдованного... Но вы же и сами вернули себе свой облик?

— Пожелав того. — Я бессильно опустила руки на колени. Господи, как все оказалось просто! я захотела поддаться наваждению, а потом захотела его разрушить — и в этом было все дело? Дымный зал, пьяные выкрики, мое собственное плачущее лицо... Он, Генрих, тоже говорил, что видит сон и хочет проснуться... Но позвольте-ка...

— Но если человек только внешне уподобляется лошади — откуда у него сила животного?

— Теологи учат, что кладь за превращенного таскает дьявол. В прошлом веке такое объяснение не находили слишком замысловатым. Тогдашние исследователи считали благочестивым верить в то, что Божьи попущения удерживают нечистого в границах, очерченных весьма замысловато. Превращены и сотворены дьяволом или его слугами могут быть только низшие твари, зарождающиеся в гниении, от червей до гадов; человек не может быть превращен, ибо это было бы подобно акту творения, что недопустимо; но человек может быть околдован, причем влияние нечистого распространяется только на чувства и фантазию, но не на душу... Словом, черту легче самому впрячься в повозку, чем сделать лошадь из человека. Я хорошо знаком с этими воззрениями — ваш почтенный отец, помнится, принуждал меня читать «Malleus maleficarum», по вопросу каждый вечер, пока я не наловчился цитировать этот классический труд с любого места. Несомненно, превосходное руководство для гонителей ереси, — (тон последних слов откровенно противоречил их смыслу), — но все же почтенные доминиканцы были более практиками, чем учеными... или более учеными, нежели практиками, затрудняюсь сказать, но беспокоило их главным образом соотнесение фактов и теорий с тем, что сказано в Библии. Некоторые другие исследования, а также мой собственный печальный опыт свидетельствуют в пользу того, что Господь попускает проклятым значительно больше, чем священный трибунал, Библия же, к нашему счастью, повествует главным образом не о порождениях преисподней, и разыскивать в ней сведения этого рода — занятие неблагодарное и сомнительное. Это между нами... Словом, если вы делали нечто такое, что вам не под силу в вашем подлинном обличьи — возможно, превращение вправду имело место.

— Делала. — Я вспомнила дубовый стул, ставший легким, каменную ограду, через которую я перемахнула вместе со всеми по пути в трактир, Ганса, едва не упавшего со скамьи. — А кроме того, потом... когда я снова стала собой...

Недоставало еще опять покраснеть!

— Если я делала только то, что делал Генрих в тот день, — слушала лекции и ужинала в трактире, то откуда взялась пыль и грязь на моей одежде? — уверенно договорила я. — Не следует ли отсюда, что мое тело действительно принадлежало не мне?

— Быть может, — ответил господин Вагнер. Понял он или нет, о чем я умолчала, но виду не подал. — Однако есть еще одна возможность, извините, что говорю об этом... Одержание.

— Одержание?.. — Я с трудом подавила ужас: то, что мое тело могло быть предано не чужой человеческой душе, а злому духу, показалось мне омерзительным. — Вы подразумеваете: то, что я, как мне казалось, совершила в чужом обличьи, было только сном или видением, и пока оно длилось, я была одержимой? Безумной?

— Я не утверждал этого, — мягко сказал мой собеседник. (Кажется, мои спокойные и уверенные слова прозвучали довольно-таки жалко.) — Опровергнуть меня легче легкого. Если хоть кто-то видел поступки Генриха, когда вы были им...

— Я ни с кем из знакомых не говорила в городе после этого, — устало ответила я. То, что я мнила сражением с дьяволом, оказалось всего лишь призраком, сном, который не ввел бы в заблуждение человека более чистого и с более сильной волей.

— Но все же вы прервали наваждение. Может быть, оставим это пока? Я так и не понял, каким путем вы попали в Виттенберг...

— Я пришла со странниками, ищущими проповеди Лютера, хотела разузнать об отце.

— Вы вправду его дочь — вот одно, что могу вам сказать! Совершенное вами не под силу обычной девушке.

— Пустое, — я не желала принимать утешений. — У меня ведь были деньги, и... Ах да, кольцо. Вы узнали его?

— Я видел его множество раз. Это кольцо, или такое же, носил ваш отец. Мне случалось видеть, как он вызывал с его помощью того, кто явился к вам.

— Оно было при нем после его смерти?

Ответ запоздал. Господин Вагнер не смотрел на меня; судорога прошла по его лицу.

— Я не знаю. Он... Обстоятельства были таковы, что я забыл про кольцо. Следовало бы вспомнить, но... словом, моя вина. Оно было точно таким же — за это могу поручиться.

Мой рассказ о договоре, написанном кровью, и о том, как Дядюшка предъявил права на мою душу, вызвал лишь краткий комментарий: «Не более и не менее? Ну, там будет видно». К тому времени у меня уже не было сомнений, что этот человек мне поможет, и все-таки у меня отлегло от сердца. О беседе в лавке ростовщика я поведала совсем уже весело.

— Вы поступили мудро, милая фройлейн, что остереглись вторично закладывать это дьявольское изделие! По меньшей мере одна опасность несомненна: попасть на купца, который уже держал его в руках. Я помню, как ваш отец подбрасывал его на ладони и приговаривал: хоть бы ты сгинуло, проклятое, за тебя же деньги плачены!.. Его нельзя было и потерять.

— В этом я успела убедиться. — Я рассказала о двух своих попытках.

— ...Вот и все. Вчера мы пришли в Виттенберг, и чтобы остаться здесь, я стала искать службу.

— Я подарю добрейшей Марте самых дорогих лент, — торжественно пообещал господин Вагнер. — Мало того, что не побоялась ходить за больным пособником чародея, так еще и сама сотворила подлинное чудо... Хочу, чтобы вы знали, фройлейн Мария: я буду счастлив, если смогу помочь вам.

— Как мне благодарить вас, господин профессор? — неловко сказал я.

— Пока не благодарите. Тот, о ком мы говорили, — хитрая и опасная креатура. Я встречался с ним несколько раз еще при жизни доминуса Иоганна, и потом однажды имел с ним беседу, если то был не бред... Он опасен, и не стоит забывать об этом, но вместе с тем вполне вероятно, что его слова о власти над вами — всего лишь хвастовство. Кровь действительно обладает известной силой, но как бы там ни было, договор заключен не вами.

— А кольцо?

— Ну, что ж кольцо... Магические руководства говорят о предметах, способных следовать за человеком, даже и за таким, который ничем себя не запятнал; то же относится и к другим чарам... Полагаю, теперь мой черед рассказывать, но вот что меня смущает: вы, должно быть, голодны, а в этом доме, пропади я пропадом, совершенно нечего есть. Не согласитесь ли вы отобедать со мной в трактире?.. Что такое, я что-то не так сказал?

Я не удержалась от смеха.

— Боюсь, почтенные горожане весьма удивятся, если увидят, как профессор университета угощает обедом свою служанку!

— Служанку?! Дорогая фройлейн, вы же не думаете в самом деле... Гостья — вот это будет вернее!

Пусть он говорил так в память моего отца, и пусть предлагал заведомо невозможное — сердце мое растаяло.

— Благодарю вас снова, но что вы скажете обо мне... ну, хоть Марте и вашим друзьям?

— Что скажу? Хм... Да разве это так важно?! Найду, что сказать.

Но я уже знала, что сказать мне. Довольно будет и того, что я вовлекла его в свою нечестивую историю.

— Нет, господин профессор. Я не думаю, что нам следует поступать таким образом. В конечном итоге, для меня всего безопаснее называться служанкой.

— Воля ваша... Но что же делать с обедом?

— Я схожу в трактир и принесу все сюда. Скажите только, где мне взять салфетку? Или хоть чистую тряпицу.

— Чистую?.. Тут где-то был сундук... Нет, это немыслимо, дорогая фройлейн, чтобы вы...

— Не тревожьтесь, господин профессор, — весело сказала я, — до сего времени мне неплохо удавалась подлая служба.

Мой гостеприимный хозяин не нашелся, что ответить, и я, пожалуй, не найду слов, чтобы передать выражение его лица. Пора мне, в самом деле, привыкнуть смеяться, а не плакать над своей долей...

Салфетка отыскалась, и в самом деле почти чистая. Я уже собиралась спускаться вниз, когда господин Вагнер остановил меня.

— Фройлейн Мария! Одно слово: вы согласны принять мою помощь? Вы вернетесь сюда?

— А куда же мне деться, господин профессор? Разве у меня есть выбор?

— Как я могу знать? — сказал он, неуверенно улыбаясь. — Как я могу знать, фройлейн Фауст?

Боже небесный, думала я, обтирая от паутины и сора корзинку, найденную внизу. Если он не верит в мою полную беспомощность только оттого, что я дочь своего отца, — за кого же он почитает доктора Фауста?

### Глава 6.

— Он был мой учитель, Мария, — сказал господин Вагнер, когда мы с ним вдвоем уселись за стол. Есть пришлось из серебряных блюд и пить из венецианских кубков — чистых тарелок и кружек я не нашла, равно как и скатерти. Стоило труда убедить господина Вагнера не называть меня «фройлейн». В обмен я согласилась забыть его профессорское звание. — Бывает, что странствуешь, учишься у многих, а учителем зовешь одного, и не обязательно первого, кто взял на себя этот труд, и не того, под чьей рукой ты провел больше времени... О, это орехи? Как вы догадались?!

— Так, отчего-то пришло в голову. — Я не стала говорить, что скорлупки, втоптанные в ковры, приметит даже слепая женщина — по тому, как эта мерзость хрустит под каблуком.

— Вы их не боитесь?

— Кого?

— Обезьян. Марта прямо-таки терпеть его не может, сразу ахает и гонит тряпкой. Позвольте, я позову эту тварь. — Он встряхнул мешочек с орехами и крикнул: — Ауэрхан!

Я не боюсь обезьян, но и сугубой приязни в моем сердце они не пробуждают. Когда мохнатый бурый клубок с пронзительным воплем пронесся через комнату, я чуть не подпрыгнула на стуле. Тварь махом взлетела на плечо к господину Вагнеру и перескочила на стол. Ноги у нее были как руки, а морду, пожалуй, следовало бы назвать лицом, когда бы не шерсть и не дырки вместо носа. Хитрые глазки обозрели съестное, протянулась черная ладошка: давай, что ли, орехов, раз звал.

— Держи. — Обезьяна тут же запихнула добычу за щеку и снова с ужимкой заправского нищего протянула ручку. — Боюсь, как бы вы не пожалели о своей щедрости, Мария. Это животное понимает порядок, но вот скорлупу и объедки бросает где ни попадя, никак не могу его вразумить. На случай бесчинств с его стороны: больше всего на свете он боится метлы. Только возьмитесь за метлу, его и след простынет... Ауэрхан!

Заинтересовавшись моим кубком, обезьяна ухватила его сразу рукой и ногой. На окрик она не обратила ни малейшего внимания.

— Вот потому я его так и прозвал[1] , — с сокрушенным вздохом сказал господин Вагнер, левой рукой беря обезьяну за шкирку, а правой изымая кубок. — Глуховат, но только тогда, когда ему это нужно... Будешь еще шкодить? Будешь... Ну ладно, живи. Но при повторном впадении в грех наказание будет ужасно!

— Откуда он у вас? — я невольно улыбнулась. Ученый медик, возящийся с мартышкой, будто скоморох на ярмарке...

— Кто его знает, откуда он. Его принесли в город балаганщики с юга. Они, бедолаги, не знали, что в Виттенберге обезьян почитают порождениями ада... Ну, а когда смекнули, что к чему, сразу изгнали зверушку из своей гильдии — не голодать же их детям из-за одной поганой твари. Я его подобрал и через два дня уже горько каялся в содеянном, а выгнать не смог, жаль было. Теперь мы с ним поладили, но говоря откровенно, это все же гнусная бестия. Не то чтобы в самом деле порождение ада, но мягкое обращение его портит...

Тем временем Ауэрхан, увидев, что хозяин не сердится, опять воссел у него на плече. Задние лапы крепко вцепились в мантию господина профессора, а передние стянули черный берет с его головы.

Волосы господина Вагнера лишь слегка редели со лба, но были совершенно седыми. До сего мига сорок лет, названные Мартой, казались мне преувеличением, сделанным для пущей важности, — теперь же и сорока было мало.

— Вот об этом и речь, — с чувством сказал господин Вагнер. — Последний страх потерял, ты, скотина. (Обезьяна с серьезнейшей миной перебирала его волосы.) Отдай берет и проваливай... На, возьми свои орехи и более не беспокой нас. Простите, Мария, я отвлекся на этого дурня. Вы ешьте, а я буду говорить.

Мой отец был доктором медицины и имел практику в Зюсдорфе — совсем глухое место, ничем не примечательное. Отцу я обязан тем, что повторил подвиг Филиппа Меланхтона — поступив в университет тринадцати лет, к пятнадцати получил степень бакалавра. По этой причине я был одинок: слишком молод для того, чтобы сравниться с товарищами... э-э... в чем-то, кроме наук, да и совесть им не позволяла вовлекать мальчишку в забавы. С другой стороны, до прославленного Филиппа мне было-таки далеко, а потому и старшим, солиднейшим ученым я не стал ровней. Профессор, на чьем попечении я находился, мир его праху, часто бывал недоволен. Я шел по стопам отца, и притом полагал — со всей самонадеянностью щенка, который одолел несколько трудов господина Гогенгейма! — что медик, пренебрегающий физикой, химией и астрологией, недостоин имени врача, поскольку обречен на борьбу со следствиями, причины коих ему неведомы. Весьма мудрое заключение — оставалось только понять, что именно нужно медику от сих трех дисциплин, ведь ту же химию можно изучать годами и нисколько не преуспеть в медицине. Но я был решителен: все в природе связано прочными узами, следовательно, нет бесполезных знаний, а идеальному врачу надлежит постичь ВСЕ науки. Повторю еще раз: мне было пятнадцать лет, я был бакалавром, и ученость была тем единственным, в чем я превосходил моих сверстников. Теперь-то я понимаю, что у моего наставника были все основания для неудовольствия: я сам такого ученика придушил бы своими руками! Он не позволял мне отступать от намеченного плана занятий — я самоотверженно занимался ночами, а наутро являлся к нему с воспаленными глазами и кружащейся головой. К тому же я вечно был голоден, ибо не находил времени заработать на хлеб... Словом, даже когда основные занятия не страдали, я должен был изрядно сердить профессора своим тупым упрямством и мученическим видом.

День, переменивший мою судьбу, с утра вовсе не казался мне прекрасным. Изо всех сил изображая усердие, я изучал труд некоего Иеронимуса из Вормса, как сейчас помню: о семи свойствах холеры, и делал выписки под бдительным оком наставника. Тогда-то я и увидел впервые вашего отца, Мария. Он стремглав ворвался в комнату и вместо приветствия возгласил: «Я был прав! Желчь, любезный, черная желчь, и никак не вода!» Разумеется, к тому времени я уже слышал о Фаусте, «универсальном докторе», но встречаться с ним мне не доводилось, так что я понятия не имел, кто передо мной. Он показался мне старым, но отнюдь не почтенным: щуплый и сутулый, небольшого роста, одет в городское платье, встрепанная бородка с проседью... и очень много горячности, не подобающей старику. Работа мешала мне вслушиваться в их разговор, и оттого я вздрогнул, когда он с размаху ударил меня по спине и громко воскликнул: «Ну-ну, об этом и он бы догадался!» Чернильная капля, слетевшая с моего пера и запятнавшая постылый труд, была воистину последней каплей. Иссякло мое уважение к чужим летам и званиям; я встал (господин Вагнер показал, как он тогда встал, — получилось весьма воинственно) и... э-э... разъяснил гостю, в чем состоит его неправота, primo, secundo et tertio... впрочем, я говорил по-немецки и выбирал не слишком изысканные выражения.

Затрещину от наставника я получил в тот самый миг, когда опомнился и устрашился своего нахальства. Зато гость расхохотался. «Поистине беспутный у тебя мальчишка! — сказал он. — Всегда такой?» Наставник — а его терпение, по-видимому, тоже иссякло — принялся рассказывать о моей дерзости и самонадеянности, о моих пустых и посторонних занятиях, и говорил до тех пор, пока пришелец не перебил его: «Эрих, отдай мне этого малого! Тебе он ни к чему, не столкуетесь все равно, а у меня дела иного рода. Отпусти его со мной! — С тобой? — Отчего ты удивился? Разве я не профессор университета?» Наставник проворчал нечто невнятное: дескать, не слышно ничего доброго о твоих выучениках... «Хотя, размыслив... этот пусть решает сам. — Да будет так. Слушай, парень. Я — Иоганн Георгий Фауст. У меня ты сможешь учиться медицине, и вдобавок я обещаю, что химии, физики, астрологии и многих других наук будет тебе столько, сколько сумеешь ухватить. Голодным сидеть не будешь, но спать лишний час не придется. Что скажешь?» Я сказал «да». Возможно, это был мой самый мудрый поступок, хотя и был он продиктован скорее детской досадой на строгого наставника, чем желанием учиться у великого человека. Досточтимый Эрих до самой своей смерти мне не простил. Но, бесспорно, разлука наша была ко взаимному облегчению.

Так я стал фамулюсом вашего отца. Доминус Иоганн уже тогда был... неким героем мифа, хотя и не в том роде, что теперь. Тогда его имя связывали не с чертом, а с четырьмя стихиями — впрочем, иные пациенты всегда готовы были признать его за чародея, и в университетских кругах многие сомневались, умещаются ли его занятия в рамках натуральной магии, той, которая преобразует вещи благодаря естественным причинам и без помощи демонов, и потому дозволена святой инквизицией. Сам доминус Иоганн вместо ответа на мои расспросы, как я уже говорил, вручал мне «Молот ведьм» — дабы я сам учился отличать дозволенное от недозволенного. Сразу скажу, что замечательная книга преподала мне великий урок: различение дозволенного и недозволенного происходит в зависимости от расположения духа, в коем пребывает лицо, облеченное властью. Так, составление гороскопа является, с одной стороны, исследованием естественного влияния светил на все сущее, а с другой стороны — кощунственной попыткой предсказывать будущее; использование заклятий во время лечения дозволено, если слова понятны судье, и недопустимо — в противоположном случае... Словом, каждый честный ученый — а медик в особенности, — да и любой, кто использует в своей работе иные силы, чем сила собственных рук, рискует оказаться за пределами дозволенного. Обращение Германии к истинной вере ничего здесь не переменило, кроме того, что этим делом занимается не инквизиция, подчиненная Риму, а городской суд, — но и в суде ведь тоже люди вершат дела, а не всеведущие духи. Те ссылались на папские буллы, эти — на труды доктора Лютера, Лютер же справедливо писал, что колдунов должно истреблять, а невинных миловать, но не углублялся чрезмерно в сии материи и не разъяснил подробно, как отличать тех от других, так что «Молот ведьм» остается в силе, и уроки вашего батюшки, не дай-то Бог, еще могут пригодиться... Ну а тогда я принял эту опасность, как принимают вызов, впрочем, плохо еще сознавая, сколь она страшна.

Образ жизни моего господина и учителя не способствовал доброму мнению о его занятиях. Этого дома еще не было; здесь, неподалеку, стояла обыкновенная беленая развалюха — облупившиеся стены, трещины вдоль балок, дырявая крыша и вечно неисправный дымоход. Рабочая комната служила также кухней и столовой: бывало, что из камина вынимали сосуд с продуктом кальцинирования и на тех же углях жарили мясо. Все это — и кальцинирование, и мясо — как раз и входило в обязанности вашего покорного слуги. В точности как и обещал доминус Иоганн, я не бывал голодным, но спать успевал не каждый день.

Здесь я понял, что не столь умен, как воображал раньше. Ни мои юные лета, ни ученость не могли никого удивить. Мои соображения, прежде называвшиеся дерзкими и ни на чем не основанными, в доме Фауста оказывались ошибочными или тривиальными, или тем и другим сразу. Когда же я перегревал раствор или недостаточно мелко перетирал соль, ваш батюшка честил меня такими словами, каких я прежде не слыхал ни от кого. Счастье, что у меня достало рассудительности не обидеться на судьбу. Желание достичь вершины всех наук сменилось чуть более скромным: заслужить похвалу доминуса Иоганна. Думаю, это пошло мне на пользу.

Теперь мне приходилось меньше работать с книгами и больше — с колбами и ретортами. Мы не занимались поисками философского камня, но яды, признаюсь, делали. Должен заметить, что доминус Иоганн не слишком пекся о своей и моей безопасности; будь я постарше, наверное, ужаснулся бы при виде того, как царская водка льется из широкого горла в узкое горлышко, ну, а тогда я просто перенял его манеры, так что теперь ужасаются мои знакомые. Вероятно, разумные люди правы, этому не следует учить юношей, а следует, напротив, всячески предостерегать от подобного... но с нами ничего дурного не случалось. Один только взрыв, пожалуй, был страшен. Когда в алембике забурлило, я понял, что будет, успел заорать и оттолкнуть доминуса и, помню, последнее, что подумал: слава Господу, раствор смешивал не я, а он!.. Случалось и ему ошибиться, плюнуло так плюнуло. Дом, к счастью, не сгорел, но всю комнату закидало копотью и углями из камина, мы же остались целы, если не считать ожогов. Затоптали пламя, выпили по глотку вина и взялись заново...

Приятели доминуса Иоганна его, конечно, бранили: и за него самого, и за то, что подвергает опасности меня, щенка. Однажды он послал меня к прокаженным: им как раз тогда выделили землю в нескольких милях от города, так вот мы решили испробовать одно средство... говоря коротко, ничего у нас не вышло, но я несколько раз побывал там, причем один. Когда это стало известно, доминуса вызвал университетский сенат. Заставили меня подтвердить: ходил, мол, один. Спрашивали его, откуда в нем такое бессердечие и как он намеревается отвечать перед Богом, если мальчишка заразился. А он положил мне руку на плечо и переспросил, прищурясь и усмехаясь: «Он?!» Я расцвел, как горная лилия: разумеется, я не заразился! Я знаю все правила, и окуривать могу, и прижечь царапину, учитель не просто так на меня понадеялся! Пусть они все говорят, что им угодно, я был горд, что меня равняют со взрослыми мужами.

Правду говоря, не все наши ночные бдения были посвящены наукам. На пирушки у доктора Фауста собирались самые различные люди: студенты, ремесленники, монахи из числа университетских преподавателей — тогда духовное лицо в этой должности никого не удивляло, — миряне, не занимавшие никаких государственных должностей, иноземцы и приближенные курфюрста, который уже покровительствовал Лютеру... Впрочем, о вопросах веры говорили мало, то есть мало сравнительно с любыми другими сборищами. Мне — сопляку, поглощенному науками, — представлялось, что все эти распри, религиозные и нерелигиозные, равно как и французские короли с итальянскими герцогами суть не более чем навязчивые сны, несравнимые с настоящей жизнью. Может, так оно и есть — покуда эти сны не пробуждают нас от яви... Нет, впрочем, вспоминали об истинном и ложном благочестии — по поводу дела о сожжении еврейских книг в Кельне. Для вас, Мария, это древняя пыль — вас, верно, и на свете не было, когда началось это дело: император, доминиканцы и Рейхлин, которого обвинили в чересчур горячей любви к еврейскому языку. Кто знает, чем бы кончилось, если бы многие умные люди не заявили во всеуслышание, что разделяют эту любовь... А ваш отец, помнится, сказал тогда, что невежда, сжигающий книгу, подобен холопу, разбившему колбу с драгоценным эликсиром, и скверно уничтожать то, что не можешь воссоздать. Он всегда говорил, что нет недозволенного знания — есть недозволенные поступки, и только фыркал в ответ на аргумент, что знание также может быть сочтено поступком...

Вот на этих-то попойках, перемежавшихся диспутами, я впервые увидел нашего с вами знакомого. У него хватило бесстыдства напялить рясу францисканца: это к слову о порче монашества, провозглашенной Лютером. Но поступки свои он не счел нужным переменить. Всяких монахов я видал, иные и пили, и блудили, и богохульствовали, другие проклинали окружающих грешников с поистине преисподней злобой, но в этом злоба преудивительно сочеталась с беспутным поведением, и потому-то я его запомнил. Мне пришло в голову, что он вовсе и не монах, и я не слишком удивился, когда однажды он явился в одежде мирянина и вместе с доминусом Иоганном принялся трудиться над экстрактами и растворами. Не могу утаить, что экспериментатор он был ловкий. Доминус проводил с ним много времени. В свою работу они меня не посвящали, а сам я был слишком горд, чтобы спрашивать разъяснений, и видел только, что мой учитель доволен и вместе с тем его терзает тревога. Но сколь сильны его опасения, я понял лишь тогда, когда он повел меня к юристам, чтобы составить и подписать дарственную на дом, на мое имя! В ответ на мои испуганные расспросы он пробормотал, что, «быть может, ему придется уехать, так вот надобно, чтобы за домом присматривали». Легко угадать, что я не успокоился да и не поверил, но я уже слишком знал доминуса и предпочел прикусить язык.

Чуть позже, весной, я понял все. В тот день доминус Иоганн послал меня к стеклодувам, заказывать широкие перегонные трубки, которые мы не могли должным образом выгнуть сами. Я был весьма доволен поручением и изо всех сил старался не ударить лицом в грязь перед мастерами, так что они уже и не знали, как меня выпроводить. Вернулся я за полдень и, войдя в комнату, увидел доминуса Иоганна стоящим у окна. Точнее, увидел только очертания фигуры: яркое мартовское солнце светило вовсю. Я окликнул его... и, помню, так и попятился! Это был не доминус доктор — человек лет двадцати, небрежно накинувший его мантию. Он смотрел на мою изумленную рожу и хохотал. «Что вам надобно?» — спросил я. «Вот это славно! Так-то ты приветствуешь учителя, Вагнер?! Ну-ка, не стой как пень, всмотрись получше!» Я всмотрелся: походило на то, что юноша исключительно умело передразнивает доминуса Иоганна. Те же словечки, та же манера завершать пристальный взгляд открытой усмешкой, отчего собеседник невольно и сам оглядывает себя, нет ли на одежде пятна или непристойной прорехи. Да и в чертах было некоторое сходство. Я спросил, кем ему приходится господин Фауст. «Дурак, — ответил он, — ох и тупица ты, Вагнер! Следовало бы оставить тебя у старого Эриха — то-то он всыпал бы дурню за испорченную рукопись!» Словом, он меня заставил задать ему глупейший вопрос: не сам ли он господин Фауст, после чего долго и ехидно хвалил мое отменное владение логикой. Я тупо глядел, как кудрявый звонкоголосый парень в мантии моего учителя уверенно раздвигает колбы, коими заставлена полка, по-хозяйски вскрывает одну и смешивает spiritus vini с водой. Отвратительный напиток алхимиков, Мария, — глоток заменяет оплеуху или удар по голове. Как раз то, в чем я нуждался...

(Собственный рассказ развеселил моего хозяина, он более не казался ни старым, ни больным. Куда там — передо мной был сияющий мальчишка-фамулюс, и его восторг перед явленным чудом передавался мне, хоть я-то лучше всех знала, что чудо это — вовсе не чудо, ибо сотворено отнюдь не милостью Господней...)

— Чтобы совсем убедить меня, он распахнул мантию и поднял рубаху, и я увидел ожоги, которые сам же смазывал мазью после того взрыва. Они зажили так, словно прошел год, а не месяц, но не пропали совсем. Тогда же я спросил, отчего, в самом деле, они не исчезли вместе с морщинами и ревматизмом, коль скоро доминус вернулся в свою молодость. Он рассмеялся и сказал, что лишился старости, но не прожитой жизни.

Я задал и другой вопрос... Ваш отец не скрыл от меня, кто преподнес ему сей дар и чем, согласно договору, придется отдарить. Сердце мое ушло в пятки, я помыслил о бегстве, но... понимаете, Мария, он был моим учителем. Я знал, чем обязан ему. За те несколько месяцев я воистину начал видеть связи в хаосе мироздания, те связи, о которых прежде только рассуждал, повторяя книжные строчки. Теперь я разбирал знаки сего мира, как дети распознают начертания букв в затейливых миниатюрах. Пропала моя щенячья злость и щенячий страх оказаться глупцом, я попробовал счастья, и все это благодаря доминусу Иоганну. Если бы мне тогда сказали, что отныне он обречен, я, наверное, ответил бы: стало быть, обречен и я, не оставлю его. Но в ту пору я думал иначе. Я был богобоязненным мальчиком, но мудрость и знание почитал великой силой, наравне со святостью, и ваш отец был воплощением этой силы. Я не сомневался, что брату францисканцу придется туго — не на того напал. Легко мне было тогда... — Не договорив, господин Вагнер взмахнул рукой, отгоняя невидимого настырного духа, и начал заново.

— Таким образом, отныне в доме на Шергассе жил не профессор, а его племянник, который отчего-то не прогнал фамулюса. Поддельный монах дневал и ночевал у нас. Вот кто, будь его воля, выгнал бы меня и пинком бы напутствовал. Когда он узнал, что доминус Иоганн доверился мне, он пришел в ярость и долго кричал, что не возьмет на себя труд задувать костер на площади, если недоумок проболтается. Его прочувствованная речь не имела успеха у доктора, зато я возненавидел нечистого всем пылом юности: не как порождение тьмы, а как отвратного субъекта, который посмел презрительно отозваться обо мне в присутствии учителя. Я тогда порешил не высказывать моих мыслей о превосходстве доминуса Иоганна над ничтожным отродьем преисподней, и действительно не высказывал их, но... позволял угадать. О да, не любили мы друг друга.

А в остальном все было благополучно: в городе ничего не проведали. Старый Фауст оказался пропавшим без вести, а я отверг предложение найти себе другого наставника — чем убедил университетские власти, что щенок удался в суку и каков был учитель, таков и паршивец-ученик. Впрочем, когда пришло время, я сдал все положенные экзамены.

Юный лже-племянник доктора Генрих Фауст был постарше меня, но все же бывало трудно не ответить этому наглому малому «от дурака слышу». Разум отказывался отождествить кудрявого щеголя с моим старым лысым учителем, который иногда и самому мне казался пропавшим неизвестно куда. Что говорить о зрелых мужах, вдобавок не посвященных в тайну! Во всем городе правду о нем знали три человека — ныне остался в живых только я, младший. Остальные же, приходившие по старой памяти в дом Фауста и встречавшие его племянника... Самоуверенность и грубость прощались «универсальному доктору», увенчанному заслугами, но никто не желал терпеть поучений и брани от юнца. Доминус Иоганн говорил со смехом, что теперь ему вновь придется получать университетский диплом, да еще, пожалуй, заново учиться, и притом не в Виттенберге. Здесь он нажил себе врагов: как среди тех, кто ненавидел и старого Фауста, так и среди бывших друзей. Но причиной того, что он собрался-таки уехать, стал, как ни забавно, друг.

Не назову его имени, и вы не называйте, если угадаете: профессор кельнского университета, филолог из плеяды homines trilingues, и в самом деле знавший греческий и еврейский языки не хуже латыни, ровесник доминуса Иоганна и его давний соученик. И вот этот-то человек повстречался однажды со мной и «Генрихом». Прежде чем я успел его поприветствовать и в очередной раз произнести свое вранье: пропал, мол, учитель, — он и говорит: «Доброго дня, Иоганн». Вообразите, Мария, почтенный соперник Эразма из Роттердама не слишком замечал, как время меняет лицо его старого друга, и обратное превращение ему сперва не бросилось в глаза. Что суть годы для мудрых, понимаете... А доминус Иоганн, вместо того чтобы нести свое: простите, почтеннейший, вы, вероятно, знакомы с моим дядюшкой et cetera... — возьми да скажи: «Здравствуй, amice. Как твой Плавт?» — во время последней их встречи тот писал комментарии к «Комедиям». Тут же осекся, и они воззрились друг на друга с этакой, вполне понятной, задумчивостью... Я решил, что мы пропали: взгляд у латиниста был как у параличного. Но доминус Иоганн все-таки нашел лазейку: он-де открыл субстанцию, повторяющую некоторые свойства философского камня древних, способную возвращать молодость, но не исправлять пороки неодухотворенной материи. По счастью, друг его юности ничего не смыслил ни в химии, ни в алхимии, и охотно согласился хранить тайну до тех пор, пока свойства субстанции не будут усовершенствованы. Он сдержал данное слово, царствие ему небесное. Но вот тогда-то мы поняли, что доктору пора уходить, ибо ничье везение не беспредельно.

Он собирался посетить Краков и там получить диплом, но первое письмо от него пришло из Гейдельберга. Десятью годами позже, когда мы увиделись снова, он коротко сказал, что в Кракове не был. Теперь я понимаю, почему. На пути в Польшу он... повстречался с будущей вашей матушкой. Но со мной он никогда о ней не говорил.

Тогда-то я, разумеется, не мог всего этого знать, а потому нарушил обещание присматривать за домом и сам отправился в Польшу. Генриха Фауста, естественно, не встретил, а сам прожил в Кракове год, обучаясь астрономии. Когда вышли деньги, подаренные мне доминусом, я вернулся в Виттенберг и занялся врачеванием. Вторым Парацельсом не стал, но на хлеб хватало. Ординарным профессором я, конечно, тоже не мог стать, но начал читать лекции, едва отпустил бороду — чтобы хоть немного отличаться от моих слушателей. Само собой, я непрестанно ждал его. Тревожился о нем, а больше, признаться, — о том, как я перед ним предстану, с какими успехами. Он присылал мне письма, редкие и порой очень странные... впрочем, я вам их покажу.

Наконец он вернулся — как подобает, с деньгами и славой. Слава была сомнительного свойства. Слухи о похождениях Фауста-младшего уже докатились до колыбели истинной веры; там было все: и пьянство, и разврат, и безбожие, и, разумеется, соглашение с чертом — редкий случай, когда болтун повторяет облыжное обвинение и не знает, что попал в точку, — и наглые обманы высокопоставленных лиц, и денежные недоразумения... Однако деньги у доминуса были самые что ни на есть подлинные, полновесные золотые. Если он и не платил долгов, то не от бедности. Могу засвидетельствовать, что итальянский архитектор, построивший этот дом, получил по счету до последнего геллера, равно как и каменщики, и все прочие.

Пока дом строился, он жил в своем старом обиталище, вместе со мной. Чего только я не наслушался в те дни! Говорю не только о его поразительных рассказах, но также о ругани, которую он изрыгал, читая мои опусы. С ним стало странно спорить. Вообразите себе... Ну, вот, к примеру, философ и богослов в своей работе опираются на истины, открытые древними, врач — на собственный опыт, но как назвать того, кто собственным опытом постигает тайны мироздания? Когда он прибегал к цитированию, мне неизменно казалось, что мнения автора для него — не источник истины, но ее отражение, будто он брал из книг то, что совпадало с заранее известным ему... Понимаете, Мария? Ему не было нужды искать в книгах или доказывать косвенными путями, исходя из наблюдений, что вызывает судороги у беременных или в чем причина возвратного движения планет, он просто-напросто знал и то, и другое. Он наблюдал силы, управляющие сутью вещей, как мы наблюдаем лихорадку или истечение крови из жилы. И, поверьте мне, это было страшно. Не знаю, может быть, я уже наболтал лишнего... эти его рассказы о дьявольских полетах, не на шабаш — в небо, к звездам...

Лучше я умолчу о том, чего толком не знаю. Что бы ни болтали в трактирах и аудиториях, ни мне, ни моим студентам доминус Иоганн не преподавал магии. Мы в самом деле бывали свидетелями его чудес — танцующие дикие звери, свежий виноград зимой, все это я видел собственными глазами. Или, допустим, иллюзорное перенесение в другой город — человек будто бы наяву ступает по мостовым Лейпцига или Эрфурта, видит, что там происходит (и как потом выясняется, видит верно!), тело же его не покидает комнаты. Много такого было. Кроме этого, некоторые секреты астрологии я тоже перенял от него. Если можно сказать «перенял секреты» о том, кто затвердил наизусть непонятное правило, как ребенок в школе выучивает спряжение одного-единственного глагола. Так он меня учил: «В этом доме и в этом поставь точки, тут звезда, подобная Алголю, а тут другая, не менее важная. — Где же на небе эти звезды? — Их нет на небе. — Так откуда вы знаете про них? — Смекни сам, Вагнер, хоть единожды сам найди ответ на простой вопрос!» С тем я и оставался.

Кстати, баснословные деньги доктору Фаусту приносили именно его гороскопы — почти пристойное ремесло, предосудительность коего доказать трудно. Ведь и волхвы, поклонившиеся Младенцу, прочли о Его рождении по звездам, так может ли быть дурным занятие, приведшее язычников к благочестию?! — говорил он. Гороскопы же, составленные Фаустом, имеют свойство сбываться...

А что до магии — книги доминуса Иоганна были в моем распоряжении, но только единожды я попросил у него объяснить непонятное место. Он отказался ответить, причем отказался... э-э... не особенно вежливо. В другой раз он обронил: «Я плачу своей душой, но не чужими. Никому, кроме меня, не следует играть в эту игру». Не скажу со всей уверенностью, только ли страх за меня и других сопляков был в этих словах, или еще, скажем, ревность. А сам я... завидовал ли? Да, бывало. Всегда восхищался им. Боялся за него — когда слышал его пьяный бред... простите, Мария... или видел его трезвым, над книгами. На седьмом году своего пребывания в Виттенберге он начал производить опыты над самим собой, значение коих я не сразу понял... Да, признаюсь, мне было страшно, но не только поэтому сам я не стремился сменять душу на знание истины и власть. У меня скверный норов: будь я слепым, ходил бы без поводыря.

Я улыбнулась.

— Почему? Вы не кажетесь таким невыносимым.

— Не то я хотел сказать, — он тоже улыбнулся. — Счастье людей, подобных мне, состоит в том, что открытие истины стоит труда. Моего труда. То чувство — когда чьи-то исследования опережают ваши, и другой находит ответ на вопрос, который задали вы, — ревность похуже, чем в любви, и нехотя пожелаешь сопернику оказаться дураком или лжецом. Духи, вероятно, не дураки, все наши тайны для них не хитрее открытого сундука, но как узнать, не лжет ли тот, с кем ты говоришь?.. Вы можете спросить, принял ли бы я откровение с небес, и мой ответ будет: не знаю. Возможно, нет. Возможно, я, грешный человек, люблю погоню за истиной больше самой истины, а помощью пренебрегаю из гордыни... Может быть. Но мысль о том, что развязный приятель доминуса Иоганна знает ответы на все мои вопросы, меня не вдохновляла. Мне казалось унизительным спрашивать у него.

— Я понимаю.

— Правда?! Ваш отец, помню, ответил на это, что меня вводит в заблуждение человеческий облик, который принял дух, и что следует воспринимать его не как удачливого соперника в ремесле, но как часть природы, а принудить его к ответу — все равно что произвести удачный опыт. Он никогда не выражал сомнений по поводу того, кто здесь над кем проводит опыты... ох, простите, верно, и этого мне не следовало говорить. Нет, тогда я тоже нисколько не сомневался в могуществе доминуса Иоганна, я восхищался им тем более, чем лучше сознавал, с какой ужасающей силой он борется! Но сам я не желал следовать за ним по его пути. Из трусости, из гордости — неважно, в конце концов. Говоря коротко, я не докучал доминусу просьбами научить меня повелевать духами, а что до молодости и второй жизни — я тогда больше завидовал старым, чем молодым. Может, поэтому он был со мной откровеннее, чем с другими. Однако о том, как он намеревается избежать проклятия, доминус никогда не говорил. Как-то раз я набрался храбрости и предложил ему свою помощь — все силы, сказал я, все вплоть до последней капли крови и самой жизни! — он поблагодарил и не попросил ни о чем.

Семь лет он прожил в Виттенберге, и страсти накалились до предела. Он вновь уехал, чтобы не сказать — бежал. Опять я ждал писем и ловил слухи. Колдун Фауст посажен в тюрьму в Батенберге, в Эрфурте от него отрекся покровитель, Фауст завладел короной Великого Могола... Слухи превращались в сказки, не успев миновать стадию холерного бреда, и немного было от них проку.

Господин Вагнер теперь говорил медленно, как бы с трудом подбирая слова, и уж вовсе не весело.

— Я увиделся с ним снова только минувшей зимой, когда подходил срок, означенный в договоре. Он не появился в городе, а вызвал меня письмом в Пратау — есть тут такая деревенька, десяток домов и постоялый двор. Эти годы трудно дались ему — он был почти таков, каким я увидел его в первый раз, у старого Эриха. Я привозил ему то, о чем он просил, — колбы и реторты, перегонные кубы, некоторые вещества, по совокупности которых я не мог догадаться о замысле эксперимента. Он работал круглые сутки, глотал крупинки мышьяка, пил отвар каких-то арабских зерен. Когда я снова пристал к нему с вопросами, он ответил: «Я освобождаю свою кровь».

Я вскинула голову и вопросительно взглянула на него.

— Да, полагаю, он подразумевал именно это. Изменить состав крови, которой подписан договор, и тем самым освободиться от его власти — вот чего он хотел.

— Разве это возможно?

— Медицина не отрицает такой возможности. Кровь больного человека отличается от крови здорового, кровь старика — от крови молодого. Впрочем, магический состав крови — это должно быть нечто совсем иное. Известно, что кровь — та самая субстанция, которая дает наиболее полную власть над человеком, вне возраста, вне превратностей жизни, вне его желания, — а если по его желанию, если кровью подписан договор, тогда эта власть возрастает стократ. Многие уверяют, что именно кровь сопрягает душу и тело, потому иногда потеря или порча крови приводит к смерти, и в крови же скрыты причины душевных болезней... Ну, по правде, это темная область, где слепы и врачи, и маги, но все же у доминуса Иоганна была надежда.

Когда прошла неделя или дней десять после его приезда, в одно из моих посещений он сказал, глядя в пол: «Ты, помнится, предлагал мне свою кровь?» Ему нужна была примерно кварта. Почему и на что ему понадобилась кровь, доминус не пожелал объяснить, и сам я не спрашивал. Тогда же он отправился в город, к нотариусу, и снова, как некогда, вручил мне дарственную на дом — вот на этот самый дом. Послушания у меня с прежних времен поубавилось, и теперь он сказал мне правду: что готовится к смерти. А затем с усмешкой добавил: «Если же все обойдется благополучно, погощу у тебя».

Поселившись в этом доме, я начал всерьез заниматься магией: он запрещал мне, но я боялся за него и хотел знать... Ясно, что не любое изменение крови освобождает душу из-под власти тьмы, рассуждал я, но не менее ясно, что подобные изменения существуют. Возьмем случай, когда отъявленный грешник, перенеся болезнь, становится святым: словно его демоны отступились от него, как отступается оспа от того, кто ею переболел.

— Он никогда не думал о... покаянии?

— Церковное покаяние грозило костром если не ему, то его трудам. Потом, насколько мне удалось понять, нечистый угрожал ему страшной смертью в случае, если он осмелится... «Не душу, так жизнь». Договор и вправду делал это возможным.

— «Душа или тело, плоть или кровь...»

— Да. Но я не хотел сказать, что он пренебрег спасением души из страха перед смертью. Надо было знать его... Он пожелал взять с бою и душу, и жизнь, и считал этот поединок своим. Он отвергал любую помощь — и мою, и тем паче виттенбергских богословов, бывших его коллег, — и он знал, что делает.

Я никак не закончу, Мария, но осталось всего несколько слов. Ему это удалось. Срок договора истек, а он был жив и свободен. Ручаюсь, что свободен. Брат францисканец не появлялся, и доминус Иоганн был доволен — это никак не могло быть притворством раба! Выглядел он страшно изнуренным — вырываясь от нечистого, душа едва не покинула тело, — но все же ему это удалось. Потом настало лето, и... Я пришел к нему с утра, и мы провели вместе целый день, он говорил только про химию и медицину, избегал любого упоминания о магии. Вечером, когда солнце уже садилось, он вдруг попросил меня принести пива от здешнего крестьянина, живущего по соседству: дескать, на постоялом дворе подают гнусное пойло, от которого он чувствует себя больным. Он был еще очень слаб, и я ничего не заподозрил. Это теперь я вспоминаю, что говорил он странно, слишком уж ласково, и руку мне пожал, будто прощаясь... Господи, неужели он знал? Знал день, час, а я... Поздно, но как я себя кляну, что не послал за пивом мальчишку... Я же мог остаться с ним, мог... хоть что-нибудь...

Дальше я не расслышала. Эти путаные речи не предназначались для моих ушей. Господин Вагнер говорил сам с собой, верней, со своим отчаянием и горем — бесконечный неразрешимый спор Вины и Бессилия. Взглянув на него, я сразу же отвела глаза.

— Ну, что ж... Я поднялся по лестнице, постучал в дверь, он не ответил. Смеркалось, уже разглядеть было трудно, но запах был, запах крови... он был мертв. Я слышал, что-то стеклянное покатилось и упало. Его... он был страшно обезображен. Я не знаю, что было дальше. Извините...

Наконец-то догадавшись, я вскочила со своего места, чтобы наполнить его кубок.

— Не надо больше говорить. Выпейте, вот вино. Простите вы меня с моими расспросами. Не думайте об этом, лихорадка может возобновиться.

— Да, вы правы. — Он приник к кубку и тут же опустил его. Позже я узнала, что вина мой хозяин, собственно, почти не пьет. — Но я уже все рассказал. Я лишился чувств, а пришел в себя только здесь. Оказалось, не один этот дом со всем, что в нем есть, но также и доход с земли отца доминуса завещан мне — к большому разочарованию университета и магистрата, надо полагать. Вероятно, я умер бы от голода и воспаления в мозгу, если бы не Марта и не двое моих друзей... Но самое скверное, что я ничего не знаю ни о похоронах, ни о том, что сталось с вещами и записями доминуса Иоганна. Очевидно, все, что было найдено при нем, уничтожено.

Он уже вполне успокоился, только невыразительный голос выдавал усталость и боль.

— Вы расспросили ваших друзей?

— Конечно. Все в городе убеждены, что чернокнижника убил черт, чтобы завладеть его душой. Но мне непонятно: зачем казнить так зверски, если в твоей власти причинить душе многократно горшие страдания? Быть может, тут другое...

— Не душу, так жизнь? — Как, однако, холодно в этой нетопленой комнате...

— Да. Эта ярость могла быть свидетельством проигрыша, последней местью. Впрочем, Альберто Тоцци — вы видели его сегодня — уверяет, что я принял происшедшее чересчур близко к сердцу и слишком скоро позабыл о «бритве Оккама», подлинной же причиной несчастья мог быть, к примеру, взрыв. Но не знаю, не знаю... Конечно, говоря о доминусе Иоганне, ничего нельзя утверждать наверняка, но я ни разу не видал у него ничего, что могло бы взорваться. Если бы он умер от яда, я не стал бы клеветать на черта, но взрыв... И потом, где копоть, где следы огня? И эти отметины... следы... когтей или зубов... Нет. Не знаю, в чем он ошибся, почему позволил им нанести удар... но боюсь, что главное я угадал. Он спас свою душу, но не тело.

— Но все же он смог это сделать. — Сумерки сгущались, завладевая пустым домом. Я невольно взглянула на меркнущую белизну неба в переплетах высокого окна: снаружи был ясный летний вечер, а здесь густые тени уже покидали дневные убежища, и воздух казался серым.

— Смог. Прошло три месяца, как истек срок, означенный в договоре. — Господин Вагнер, кажется, подумал о том же: снял с полки огниво и оплывшую свечу в плошке. Желтый огонек отпугнул тьму, отразился в серебряных кубках, и я запоздало удивилась всему, что произошло. — Может быть, я напрасно не утаил от вас, как погиб доминус Иоганн, но ведь вы пришли не затем, чтобы слушать ложь. Я повторю то, что сказал вначале: даже если нечистый вправду имеет власть над вами, существует выход, однажды уже найденный вашим отцом. Не равняя себя с ним, я все же думаю, что смогу... Поступим так: я продолжу свои изыскания, которые начал до несчастья, вы же просмотрите письма вашего отца. Возможно, вы заметите что-то, что ускользнуло от меня. Вы сведущи в медицине? Прекрасно.

Он говорил так просто, будто о самой рутинной работе — будто не его волосы стали седыми, когда он оказался на пути у сил преисподней, — и это пробудило мою дремлющую совесть. Для того ли я бежала из родного города, чтобы навлечь гибель на чужого доброго человека?!

— Зачем вам нужно помогать мне, господин Вагнер?

— Мне не стоит этого делать? — спросил он без насмешки и без обиды — просто желая уяснить для себя положение вещей.

— Если я верно поняла, — помолчав, заговорила я, — вы едва избегли смерти из-за проклятия, которое было на моем отце. Я... Я не должна принимать вашу помощь.

— Но вы не можете мне запретить, если моя помощь не будет помехой, — так же тихо и серьезно ответил он. — Как вы полагаете, я был бы скотиной, если бы не хотел отомстить тому?

Будь я вправду похожа на отца, верно, ответила бы: да, ваша помощь будет помехой, его поединок стал теперь моим, и никому, кроме меня, не следует играть в эту игру... Куда там. Не упоминая даже о том, что было бы чрезмерным нахальством говорить подобное после того, как я обнаружила свое полное невежество в магии, отстранять хозяина дома от изысканий в его же библиотеке... Нет, я и в самом деле не чувствовала себя вправе запретить ему. Не было у меня силы и всемогущества, я была бездомной и безродной девицей, которой сказочно повезло и остается только благодарить... И тут я вспомнила еще кое-что. Слова толстого Фридриха: «Проклятие перешло на него». «О да, не любили мы друг друга... еще при жизни доминуса Иоганна, и потом имел с ним беседу...»

— Скажите, тот — он ничем не грозил вам самому?

— Нет, ничем. Как он мог бы? — спокойно ответил господин Вагнер.

### Глава 7.

Служить ему оказалось сущим мучением. Ни разу мне не удалось услышать приказания от моего господина. «Как вам проще, Мария, не утруждайте себя» — и только. Первое время я беспокоилась, станет ли он есть мою стряпню: тетушка Лизбет всегда закупала припасы на медные деньги, и я умела готовить бобовую похлебку без мяса, но не мясо без бобов. Однако же ел и даже хвалил — то ли из вежливости, то ли с голоду.

Что до дома — я не стремилась повторить подвиг Геркулеса, вычистив за один день эти конюшни, но делала, что в моих силах. Связка ключей на поясе преисполнила меня важности, несмотря даже на то, что ключей в связке было куда меньше, чем запертых комнат, сундуков и ларей. Подвернув рукава и прикрыв свое старое платье большим фартуком, бурые пятна на котором были оставлены препаратами покрепче уксуса, я медленно продвигалась от каморок и чуланов, предназначенных хозяйству и слугам, к парадным комнатам. Не скажу, что моими усилиями дом стал похож на человеческое жилье — слишком мало было двух рук для этого заброшенного замка, — но кухня стала похожей на кухню, и я уже не оглядывалась в растерянности: как готовить, в чем и из чего?..

Колодец был на заднем дворе, на рынке я купила коромысло с цепями и сама носила воду. Господин Вагнер попытался было сам исполнить эту работу, но я его отогнала, вопросив сурово: не хочет ли он меня выдать, и где это видано, чтобы больной хозяин при здоровой служанке таскал ведра?! На другой день он со мной поквитался. Я позабыла сказать, что в кухне под потолком висела итальянская лампа. Проку от нее было не больше, чем от водопровода: цепь, к которой ее подвесил мастер, застряла в механизме, и лампу нельзя было опустить, чтобы залить масло. Теперь мой хозяин взгромоздил табурет на стол, сам влез на эту шаткую опору и клещами что-то разгибал в блоке, через который была продернута цепь.

— Господин Вагнер! Ну для чего вы...

— Цепь застряла, кто-то потянул слишком сильно, — отвечал он с высоты. На рукавах его рубахи висели клочья промасленной паутины. — Тут кольцо разымается, придется ее снять.

— Да пропади она пропадом, пусть бы висела где висит! — вскричала я в ужасе. — Лето на дворе, день долгий, да есть ведь и свечи!

— Вы не должны работать при свече, — невозмутимо ответил он. — Это губит глаза, можете мне поверить... Ага, есть! — Он подхватил лампу, швырнул клещи вниз, на сброшенную мантию и, упершись ладонью в табурет, спрыгнул на пол с лампой в руках. Вид у него был весьма довольный. — Вот. Если пожелаете, можете ее почистить, а я пока поправлю цепь.

— Конечно, дайте ее скорей. — Руки господина Вагнера были перепачканы копотью и зеленым окислом, и я устыдилась, что плохо служу ему. — Что же вы не сказали мне, я бы наняла кого... Ну как это можно, чтобы ученый господин занимался таким делом!

— Отчего нет? — весело возразил он. — Про нас сказано — «отдых в лаборатории имеют, пальцы в угли и отбросы и всякую грязь суют, а не в кольца золотые...»

— «И подобны кузнецам и угольщикам закопченным»? — Обмирая от собственной дерзости, я показала свою ладонь, черную, как донце кастрюли, которую недавно чистила.

— Вы читали его? — спросил мой господин с восхищением.

— Немного. — Я почувствовала, что улыбаюсь и краснею. Общая книга — все равно что общая родня. Особенно если эту книгу другие считают пустым измышлением.

— И вам понравилось?

— Я была поражена — так вернее.

— Я очень его люблю.

— Я тоже, — призналась я, мысленно вознося горячую благодарность господину Майеру за то, что он позволил мне прочесть Парацельса, хоть и полагал его сбившимся с пути бедолагой, который из хорошего медика сам сделался больным. Вот и выпал случай доказать господину Вагнеру, что я не вовсе дурочка и смогу хоть немного помочь ему в борьбе с нечистыми духами.

Только вечером этого дня меня осенило: слепое пятно исчезло из моей памяти. Точные цитаты приходили на ум легко, как прежде, более не отказываясь повиноваться.

Магия — магией и медицина медициной, но каждое воскресенье мы оба, господин и служанка, прилежно следовали в церковь, как и все, кто жил на нашей улице. Правду сказать, не одни соседские служанки, но и я сама украдкой косилась на своего господина: крестится ли? Благочестивый и скромный его вид, неподдельное внимание к проповеднику успокаивали меня, не знаю, как других. Однажды я набралась храбрости и спросила господина Вагнера, отчего он не поет вместе со всеми. Вместо ответа я получила вопрос: знаю ли я, кого даже в церкви бьют. Я не знала. Оказалось — не имеющих слуха.

Просторная комната с пятью окнами, выходящими в галерею, сделалась столовой, по присутствию в ней стола. Зеленая мгла разросшегося сада лежала на грязных стеклах — я вымыла их, но лишь снизу, докуда смогла достать. Сама я, как подобает прислуге, устроилась в закутке между кухней и сенями, но читала в маленькой комнате наверху, смежной с библиотекой — ибо Марта весьма удивилась бы, увидев в моей каморке книги и манускрипты, а она исправно продолжала навещать Серый Дом. Одно из окон в той комнате было цветным, витражным, как в соборе, и когда я поднимала глаза от рукописи, то видела вместо неба чудесное сияние красок: густую синеву реки, изумрудную зелень одежды рыцаря, стоящего в ладье, золото его волос и пламенный цвет зубчатых стен замка.

Что побудило его, на чье имя я, незаконное дитя, не имела прав, построить себе почти дворец вместо обычного богатого дома? Непомерное тщеславие или некие важные причины, неизвестные мне? Я разглядывала гравюру, которую принес господин Вагнер: портрет, сделанный три года назад, на нем моему отцу казалось лет сорок. Трудно было смотреть ему в глаза, и я не знала, свойство ли это изображенного человека или изображения, взгляд которого не отвечал моему. Темный плащ на сутулых плечах, щегольский гофрированный воротник. Высокий лоб в морщинах, бритый подбородок и подкрученные усы. Редкие волосы легко вьются — как мои. Также и в чертах, никуда не деться, — сходство со мной. Овал лица, широко расставленные глаза, тонкий крючковатый нос, чуть выпяченная нижняя губа, даже форма уха — все верно, нечистый не лгал, и господин Вагнер не шутил. Но выражение лица... ничего подобного я не видала ни в каком зеркале, ни в обычном, ни в дьявольском. Портрет усмехался, улыбались губы и морщинки у глаз — добрый или нет, но насмешник. А сами глаза серьезны, в них то ли печаль, то ли упорная мысль, и ясно, что первое слово его окажется жестоким и ядовитым...

Сказать короче, я тратила время на пустые фантазии. И над портретом, и над письмами я не столько думала о проклятии и освобождении, сколько о том, каким на самом деле был мой отец. Пестрый кокон слухов, сбивающихся в сказку; тот, кому легенда приписала щедрые благодеяния вперемешку со злыми и наглыми поступками; человек, погубивший мою мать и нечаянно отдавший меня преисподней; сварливый старик или дерзкий парень, повелевающий стихиями учитель пятнадцатилетнего Кристофа... Тот, кто глотал яд, спасая свою душу, и предвидел (предвидел ли?) собственную ужасную гибель... Письма, как и портрет, ничему не противоречили и ничего не подтверждали.

«Таково было везение этого неуча, что назавтра я не нашел его; случись наша встреча, его макушка оказалась бы выбрита чище некуда...»

«Впервые за три месяца я был счастлив. Я видел этот возвышенный блеск. В три часа пополуночи, над южным горизонтом...»

«Не морочь мне голову, это никак не могла быть сера. Оттого ты и не добился желтого цвета. Попробуй нагревать медленно, на огне Египта, в течение всей ночи...»

«Они считают, что определенные констелляции наилучшим образом подходят для того, чтобы повелевать духами. Глупейшее заблуждение. Вспомнили бы хоть того почтенного монаха, который предположил, что духи могут считать эти же констелляции наиболее подходящими для того, чтобы повелевать людьми, и по этой причине, а ни по какой другой, они являются на зов, когда Сатурн в тригоне с Меркурием! Нет, я не люблю ножей без рукояти...»

«Волею небесных сфер, с тех пор как мы расстались, у меня все благополучно, надеюсь, как и у тебя. С куманьком мы поладили, более друг на друга не в обиде. Не могу описать, как я рад был увидеть тебя, Тефель, но и правы были твои почтенные родители, окрестив сыночка дураком[2]. Для чего ты не назвался чужим именем? Подумай, что могло случиться, если бы прознали, кто я на самом деле? Ты не должен сердиться на мои поучения, ибо тебе известно: будь у меня сын, я не любил бы его сильнее...»

«Гороскоп, в котором верны только благоприятные указания, лжив по меньшей мере наполовину; ложь не стоит денег, а правду называют порчей. Вот их логика, вот их благодарность, будь они прокляты!..»

«Глупейшая история с Теренцием и Плавтом окончилась ничем. Трехъязычные струсили, в чем и признались на чистом немецком. Эти люди не боятся прослыть дураками, принимая за неизвестный труд античного поэта похмельное измышление голландского школяра, но отвергают подлинную «Сирингу» только на том основании, что она сгорела...»

«Это подземелье показалось мне пренеприятнейшим местом, и я от души благодарен герцогу. Более можешь обо мне не тревожиться, я покидаю Флоренцию. Здешний воздух дышит ладаном, как вода — холерой...»

«Ты несправедлив к куманьку. Он один стоит целой свиты преданных слуг, а ты ведь знаешь, что хороший слуга не может не приврать барину — но глуп господин, который забывает об этом при расчете...»

Нет, ничего мне не давали эти листки, исписанные торопливым пером, которое легко переходило от трактирной ругани к латинским стихам. Забавные и опасные происшествия, насмешки, гордыня, небрежные уверения в отменном здравии и вечной дружбе... Науки — все, кроме магии, и если упоминалась кровь, то пролитая в драке или истекшая из жилы, вскрытой ланцетом. В письмах, которые я посчитала последними, мелкий вычурный почерк становился угловатым — но так и не сдавался дрожи.

Дверь в мою комнату заменяла занавесь, и господин Вагнер, прежде чем войти, деликатно постукивал в косяк. Это всегда происходило в тот самый миг, когда буквы начинали плыть перед моими глазами, и разум отказывался искать дальше. В тот самый черный час, когда отчаяние должно было найти меня, свою законную добычу.

Я гадала, в самом ли деле он ждет пользы от моей работы или полагается только на себя. Мне нечем было похвастаться, у него же обыкновенно находились для меня новости — а ведь он еще каждый будний день ходил в университет и по больным!

— Вообразите, Мария, — весело и азартно говорил он, — я нашел сведения, указывающие, что наше с вами искомое — не что иное, как философский камень! Может ли быть, что ваш отец не обманывал своего старого приятеля, а говорил ему чистую правду? Вот уж не думал, что дойду до этого, а с другой стороны, авось Господь помилует, и я сейчас ошибаюсь... Честно признаюсь, сам бы я не взялся за подобный предмет, но доминус Иоганн, как мне доподлинно известно, интересовался трудами Бэкона и Голланда и сам писал о трансмутации. К тому же кое-кто из старых алхимиков толковал кровь как растворенное железо — тогда целительные свойства эликсира философов могут быть связаны с его способностью облагораживать металл, превращая его в золото.

— Aurum potabile?

— Именно. Только питьевое золото, да простит меня Парацельс, ежели не полезное, то и безвредное снадобье, а человек с золотой кровью... Вы можете себе представить такое?

— Попробую. Если в четырех составляющих кровь будет заменена на золото... Во всяком случае, лихорадкам и вспышкам гнева человек подвержен не будет, но не умрет ли он от холода зимой?

— Возможно, что и умрет, и даже прежде, чем кровь его станет золотом! Любой хоть чего-то стоящий врач назовет вам среди ингредиентов, необходимых для королевского опыта, опасные яды. Но все эти навязчивые легенды о людях, превращенных в статуи, — им столько же столетий, сколько самой алхимии, и как знать... Впрочем, как бы то ни было, покой и совершенство — покой трупа и совершенство статуи, призадумаешься, что выбрать. Может быть, дело в дозе, и именно ее подбирал доминус Иоганн, и нашел нужную, чтобы противостоять демонам... Сдается мне, что и симптомы его болезни походили на отравление малыми дозами. Надо будет разобраться как следует... Но должен сказать, что мне крайне не по душе сама идея — вам принимать яд.

И прежде, чем я успевала спросить, не полагает ли господин профессор, что у меня есть выбор, маленькая пестрая кошка — любимица Марты и вечная ненависть Ауэрхана — неслышно подойдя, вспрыгивала ко мне на колени, черно-рыжие уши поднимались над столом, и господин профессор вопрошал тем же деловым тоном:

— Вы заметили, Мария, что у этих тварей глаза всегда печальны, а пасти всегда улыбаются?

И мы принимались обсуждать домашних кошек — их отчасти колдовскую природу, разум, больший звериного, и несомненную способность шутить.

### Глава 8.

День шел за днем. Я продолжала работать по дому. («Мария, да оставьте вы этот котел, к чему он? Для поддержания порядка здесь нужен целый сонм работящих духов, как оно и было заведено при вашем отце. Это не в человеческих силах, поверьте!») Ходила в лавки и на рынок, отвечала на тонкие расспросы молочницы, булочника и возчика, доставлявшего дрова. («Девонька, так это ты теперь у профессора из Серого Дома? Ну, как тебе служба?.. А сам он что?.. Вот оно как...») Воистину, моя жизнь никогда еще не была столь безмятежной и счастливой — даже в те времена, когда я училась у господина Майера и знать не знала ни о своем отце, ни о Дядюшке. Вот только Янку я так и не отыскала на постоялом дворе, хотя дважды забегала туда: впрочем, быть может, они с матерью уже покинули Виттенберг.

Коме этого, еще одно было, что смущало меня и печалило, — загадочное неудовольствие доброй Марты. Сперва она, навещая Серый Дом, радостно охала и похваливала меня, но как-то раз застала господина профессора сидящим рядом со мной возле кухонного очага, где я шила (дабы не удивлять добрых горожан несоответствием между золотыми в моем кошельке и нищенским нарядом, я купила сукна на платье, полотна на рубашку и чепец и взялась за работу). С тех пор наедине со мной она значительно замолкала, попеременно поджимая и выпячивая толстые губы. Я понимала это как намек на свою неблагодарность, принималась благодарить, но без толку. Марта не желала высказаться прямее, а я не смела спросить, чем провинилась.

Однажды вечером я призналась своему хозяину, что хотела бы выучиться наблюдать звезды, не как профан, но как ученый, и господин Вагнер ответил: «Если вы не слишком устали, Мария, это можно сделать прямо сейчас. Правда, хочу предупредить, что сам я плохой астроном — с тех пор, как глаза ослабли, вижу не все звезды. Но научить могу».

Ночи стояли ясные, ни облаков, ни дымки. Мы поднимались на башню, возвышающуюся над Серым Домом — на ее верхнюю площадку, окаймленную зубцами. Город был под нами, но скоро его огни угасали, и оставались только звезды: те из них, что стояли невысоко над горизонтом, смотрели нам прямо в глаза. Моих познаний в геометрии хватило на то, чтобы отсчитывать углы, а зрение оказалось хоть и не совсем исправным, но все же я видела малые звезды, что образуют голову Большой Медведицы. Оказалось, чтобы увидеть звезду, которая светится не ярко, а еле-еле, надо смотреть на нее искоса: направить взгляд чуть в сторону от подразумеваемой точки, ибо косой взгляд острее прямого. Эта наука далась мне не сразу, но как скоро я это сумела, то и убедилась в правоте сказанного.

Свеча в фонаре, прикрытом хитрым колпаком, освещала медную дугу астролябии и шиферную пластинку для записей, отблескивала на колбах клепсидры и на грифеле в руке господина Вагнера, мерцала огоньком в моем кольце. Только и было видно, что этот круг рыжего света да сверкающие точки над нашими головами — через час наблюдений я уже различала их цвета, чистые, как мерцание драгоценных камней. Внизу ветер шелестел в кронах сада, и крылатые твари, обитающие в башне, черными обрывками ночи проскальзывали над площадкой: сычи — с пронзительным визгом, летучие мыши — безмолвно. Под куполом неба, словно в темном соборе, странно казалось говорить и смеяться, но я быстро привыкла к этому.

Конечно, мне было известно, что звездное небо вращается, но прежде я не имела досуга, чтобы следить за тем, как созвездия совершают свой путь, как восходит звезда и как другая склоняется к лесистому горизонту. Господин Вагнер улыбался моим восторгам.

— Вам не доводилось ли, Мария, читать труды Николая Кузанского? — однажды спросил он, когда мы стояли на башне.

— Не доводилось.

— А я вырос с его «Ученым незнанием» в руках. Отец любил его книги. И сам я, пожалуй, назову его лучшим из стариков. О, конечно, и Пейербах, и другие... Но Кузанец был не такой, как все. Когда великий философ становится астрономом, это поистине событие, меняющее лик науки. Из его книг я узнал о потерянных днях в нашем календаре. Верите ли, что все мы — немцы и французы, богачи и бедняки, потеряли несколько дней, будто узники в темнице, которые не видят Солнца и Луны, и неверно называем каждый день месяца! Истинный небесный год обогнал наш, земной.

— Как подобное могло случиться?

— Ну, говоря коротко, из-за того, что Солнце обходит зодиакальные созвездия за чуть больший срок, чем триста шестьдесят пять дней. Отличие невелико, но за годы и годы становится больше. Через века Рождество будут праздновать летом.

— Но это абсурд! Что же нам делать?

— Вероятно, изменить отсчет дней. Но это должны решить не философы, а император и папа. Впрочем, это еще не самая удивительная из его идей. Скажите, Мария, вы могли бы вообразить, что Солнце и звезды на деле неподвижны, а круговое движение совершает наше обиталище?

— Земля? Но как же?..

— Как корабль в море, он говорил. — И господин Вагнер принялся цитировать латинский текст: — «Если бы кто не видел берегов и был бы на корабле посреди вод, как мог бы он понять, что корабль движется? На этом же основании, если кто-нибудь находится на Земле, на Солнце или на какой-нибудь другой планете, ему всегда будет казаться, что он на неподвижном центре и что все остальные вещи движутся». Взгляните на Полярную звезду: что, если это мы, и весь город, и вся Германия вращаются вокруг этой оси и проплывают мимо неподвижных звезд?

Он говорил смеясь, но мне померещилось, что каменная площадка вдруг качнулась, будто лодочка, звезды стронулись со своих мест и поплыли, как хижины на берегу Одера... и я невольно ухватилась за плечо моего спутника. А он хохотал уже в открытую.

— Нет-нет, Мария, ничего не бойтесь. Наш корабль прочен и движется медленно, и волны его не колеблют. Будь иначе, не один Кузанец заметил бы движение!

— Вы морочите мне голову! — с досадой сказала я. — Ведь я почти вам поверила! Но если движется одна Земля, отчего выходит, что звезды перемещаются так, планеты иначе, а Луна и Солнце своими путями?

— А если вы увидите с корабля, — вкрадчиво спросил он, — всадника на прибрежной дороге, он в глазах корабела будет перемещаться иначе, нежели дерево или куст?

— Не-ет!

Господин Вагнер молча глядел на меня, дожидаясь, пока я пойму, что сболтнула.

— Ох, да. Разумеется, иначе.

— Разумеется. Быстрее или медленнее, в зависимости от того, едет ли он навстречу кораблю или в ту же сторону. Или вот еще: когда вы на корабле, вам не кажется, что удаленные предметы движутся медленнее, чем ближние?.. Проверьте при случае. Далее: каждый лоцман знает, как приметные деревья или скалы, разделенные сотнями шагов, встречаются и застят друг друга, когда корабль проплывают мимо, а затем расходятся снова — подобным же образом могут пересекаться и расходиться пути небесных тел.

— Погодите, — сказала я, — так небесные тела подвижны или нет?

— Иные — да, и Земля в их числе, а иные — нет.

— Ну, это слишком замысловато.

— Скорее примитивно. Еще язычники считали, что светила ездят по небу в колесницах.

— Как телеги на рыночной площади... Безумная гипотеза. И что же, сейчас, в нашем столетии, есть у нее приверженцы?

— Есть, и даже более того: они не ограничиваются философией, а поверяют теорию наблюдениями и математическими выкладками. С одним таким трудом меня познакомили в Кракове. Странное совпадение, автора, как и Кузанца, звали Николай. Книга его вряд ли будет напечатана, мне давали список с оригинала. Кстати, в прошлом году один из профессоров нашего университета отправился в Польшу, чтобы увидеться с автором. Но многих подобные утверждения пугают, когда они доказаны начертаниями и расчетами. Глядишь на мироздание, как архитектор глядит на обычный дом, построенный его собратом...

Господин Вагнер замолчал и потом вдруг прибавил без прежнего воодушевления:

— И доминус Иоганн тоже говорил мне, что Николай Кузанский прав в своих суждениях о Земле и планетах.

Именно так он и произнес: не «полагал» или «считал», но «говорил». Утверждал, ибо знал. «Мне казалось унизительным спрашивать...»

— Давайте больше не будем о колдовстве и чудесах, — попросила я. — Мы ведь хотели заняться наукой. Объясните мне, как строят фигуры гороскопа?

— Но вот что для меня непонятно, — говорила я, снимая с вертела поджаренные хлебцы (нравоучения тетушки Лизбет, что, мол, есть в неурочное время означает впадать в грех чревоугодия, быстро забылись в стенах Серого Дома — после бдений на башне пробирал отчаянный голод.) — Есть разница в том, как нечистый обходился с моим отцом и со мной. Когда доктор Фауст пытался взбунтоваться и расторгнуть соглашение, нечистый грозил ему смертью, не так ли?

— И даже подвергал истязаниям.

— Вы не сказали... Но не в том дело. Мне он позволил уйти. Как это истолковать?

— Есть несколько ответов... — господин Вагнер состроил рожу, имеющую указать, что вопросы со многими ответами суть наша печальная участь.

— Назову первый: он играет со мной, как кот с мышью, старается извести тревогой и страхом. Быть может, надеется на какой-либо мой отчаянный поступок.

— И таким поступком может быть ваше добровольное согласие. Ему мало кровавой подписи вашего отца, чтобы приказывать вам, ему нужна ваша. Думаю, то был бы воистину безрассудный поступок.

— Я думаю так же.

— Но может быть еще одно: все ложь от начала до конца, он не препятствовал вам поступать по-своему, потому что не мог воспрепятствовать.

— Хотелось бы верить этому...

Он промолчал, болезненно морщась.

— Но что если он выжидает не моего согласия, а чего-то еще? — медленно проговорила я, глядя на меркнущие угли в очаге. — Хотела бы я знать, какой моей глупости недостает в перечне... Он хитер, он угадывает, на что я способна. Взять хотя бы, как точно он выбрал предмет для сделки. Безумнейшая затея — воплощение в мужчину, но ведь это и был его самый верный шанс! Я не могла отказаться.

— Нет? Но все же отказались.

— Это произошло случайно. Не отказалась бы, если бы не повстречала его... то есть ее... — Я засмеялась. — Нет, совершенное безумие. Вы вправду мне верите?

— Конечно, верю, Мария. Но не думаю, что та встреча была случайной. Создания вроде Дядюшки в своих неправедных трудах не допускают случайностей. Верней другое: он слишком твердо рассчитывал на ваше сходство с отцом и полагал, что встреча... с вашим прежним обликом только укрепит ваше решение.

— Доктор Фауст не пожалел бы?

— Нет. Он никогда не заботился, не расшибет ли себе голову тот, кто стоял у него на пути. Не то чтобы он был жесток от природы, но... Если бы много веков назад на месте Архимеда из Сиракуз оказался кто-нибудь подобный доминусу Иоганну, не исключено, что мертвым упал бы римский легионер... а геометрия, которую мы изучаем, была бы иной. Я не осуждал его, напротив, преклонялся: слишком многие из нас не умеют выговорить, как должно, простую фразу: profani procul ite. Мы не можем защитить себя, а страдает истина. Ваш отец не был кротким и смиренным служителем науки. Многие говорят про его гордыню, про то, что людей он считал за скотов, — но я был его учеником, и мне известно лучше, чем кому бы то ни было, что это неправда. Не гордыня, но, может быть, недостаток милосердия. Он ценил своих ближних в меру их заслуг — согласен, это жестоко! — а больше них любил не себя, но знание, которому служил. Будь он на вашем месте, чужое тело было бы нужнее ему, чем самому обладателю, и других резонов бы не потребовалось. Но вы поступили не так.

— Я поступила не так, — повторила я, не поднимая глаз. — Знаете, господин Вагнер, ведь вы третий, кто говорит мне об этом. Первым был доктор Майер, когда несмышленная девчонка допытывалась у него, почему она не может стать ученым. Вторым был нечистый, когда я не оправдала его надежд. В том и состоит подлинная причина, начало и конец всего, что я — женщина по природе своей. Назвать мой поступок милосердием — чрезмерная похвала. Здесь женщины подобны животным: звери не знают ни доводов разума, ни жалости, звери знают только боль. И страх перед лекарем, еще больший страха перед болью.

Сказав это, я замолчала. Постыдилась бы плакаться о беде, в которой нельзя помочь. Вот и он не знает, что ответить. Обратить все в шутку...

— Вы, может быть, слишком суровы. Ну пусть даже так... Я не силен в тонких рассуждениях о природе добродетелей, но разве милосердие не порождается страданием?

— Благодарю. Но так или иначе, если бы у доктора Фауста и девицы из Франкфурта родился сын, он не предал бы свою душу дьяволу, не получив ничего взамен. Все дело в моей непригодности для единственного пути, которым я хотела бы следовать... Также и браниться с судьбой, будто на рынке, и жаловаться попусту — женская привычка, верно?

Господин Вагнер не улыбнулся.

— Если бы у девицы из Франкфурта родился сын, я, вероятно, уже висел бы в петле.

Теперь я не знала, что сказать. Эти рассеянные слова были невозможны, чрезмерны, на них не существовало ответа. Отчего-то мне стало страшно, и я не смела даже спросить объяснений.

Он сам поглядел на меня и неожиданно рассмеялся, покачивая головой.

— Тьфу ты, будь я проклят... всегда-то стараюсь сойти за достойного человека, и никогда не выходит. — Я люблю вас, Мария. Будьте моей женой.

Назовите меня слабоумной или притворщицей, как кому покажется справедливей, — я не ждала этого. Любовь? Масляный взгляд господина Ханнеле, сидящего рядом с тетушкой, танцы под липами, глупое личико конопатой Кетхен... Любовь — это всегда взывало к чему-то во мне, чего я сама не желала знать, это был голос мира, который заявлял о своем праве на меня — на девицу как все другие, пригодную для замужества. Таково, наверное, было тем несчастным, превращенным в животных: вместо приветствия услышать окрик погонщика, вот что была для меня любовь. А этот человек, с которым я разговаривала и смеялась, как с моим учителем; тот, кто получил бакалавра в год моего рождения, ученик и друг моего отца — он не должен был смотреть на меня так... Но почему он улыбается?

— Смеетесь надо мной. — Именно эти слова вырвались из хаоса, поднявшегося в сердце, где испуг мешался с недоверием и непонятная радость с еще менее понятной обидой.

— Смеюсь? — переспросил он. — Неужели похоже?.. Впрочем, сам виноват, таким уродился. Нет, Бог свидетель, я сказал правду и мне не до смеха. — Он перекрестился, как католик, — истово, аккуратно, — вне церкви в первый раз за все время, что я его знала. Выдернул из-за пазухи крест, приложил к губам. — Вот... Еще одно: если вам неприятно то, что вы сейчас узнали, забудьте. Бессонная ночь, и я недавно был болен, но это не значит, что на меня нельзя положиться. — Отвернувшись, он договорил: — Не оставляйте этого дома, как бы вы ни решили.

— Господин Вагнер, я...

— Вы не уйдете? — быстро переспросил он.

— Нет.

— Благодарю. Сегодня не говорите больше ничего. — Он улыбнулся. — Пощадите труса. Я обещал вам рассказать о тех античных рукописях, которые доминус Иоганн вернул из небытия...

Рассказ об античных рукописях я слушала плохо, все больше косилась на рассказчика — так гость в доме потихоньку следит за смирным умалишенным, родственником хозяев — и перебирала в памяти слова, которые было велено забыть. Он теперь был прежним. Никаких примет любовного безумия. (Впрочем, о том, как ведут себя влюбленные, я знала больше по книгам, да и книг про любовь прочла не так уж много.) Говорил ровным голосом, в котором слышалась только своеобычная ирония, не краснел и не бледнел, не стремился невзначай дотронуться до меня. Если бы сам не сказал, никогда бы... Но и счесть его слова небывшими я не могла.

Мы расстались в этот вечер, как и в предыдущие, обменявшись улыбками и пожеланиями доброй ночи. Дражайшие коллеги, Мария, не так ли?.. Господи, за что? Чем я опять провинилась?

Да все тем же, все тем же, — сказал голос в моей голове, похожий на Дядюшкин. — Незначительной разницей в строении членов. А чего ты хотела, милая девушка? Вот человек, который признал в тебе равную. Человек, поверивший тебе из любви к твоему проклятому отцу. Хороший человек, готовый помогать тебе во всех твоих бедах. И даже с ним, к чему пришло? «Будьте моей женой». Довольно с тебя? Или все еще сомневаешься, надеешься?

Возразить было нечего.

Ну вот, продолжал голос, а ты гадала, как ему отплатить за добро... Но, подумав так, я устыдилась. Я уже довольно знала господина Кристофа Вагнера, чтобы догадаться: «отплаты за добро» он не примет. Я так и увидела, как он покачает головой и аккуратно завяжет шнурок, мною развязанный... На мою же голову стыд падет, и поделом, не слушай нечистого.

Беда — знаться с добрыми людьми. Все равно, как не поверни, обязанной ему останешься. Теперь вдвойне.

А сердце колотилось, и я снова и снова повторяла услышанное, — так, может быть, вор, только что срезав кошель на базаре, убегает прочь, и сжимает добычу в пальцах, и гадает, что ему досталось. Торжество обладания... неведомо чем.

И чему я, сущеглупая, улыбаюсь? Посмеяться, и верно, есть причина, а лучше бы заплакать или проклясть весь свет и себя самое, но радоваться-то чему? Он любит меня. Меня, оказывается, можно любить.

А тебя уже любили, — насмешливо ответил чужой голос... нет, все же мой собственный. — Тот подмастерье под липами, и господин Ханнеле, и студенты, игравшие с Генрихом-Марией... Скажите на милость, какое чудо — любят ее! Нет в мире ни одной дочери Евы, неспособной возбудить плотскую страсть. И грязных больных нищенок любят иные, и трактирных служанок... Ты не плоше их? Ну, порадуйся хоть этому, коли мало у тебя радостей.

«Если вам неприятно, забудьте... Не оставляйте этого дома, как бы вы ни решили». Легко вести отвлеченные рассуждения, но стоит перейти от общего к частному... Неужели ты взаправду не видишь, чем те отличаются от него? Вот твоя благодарность, Мария. Чем подумать о том, как бы причинить меньше боли этому достойному человеку, сочиняешь о нем гадости. Дьяволова добыча, одно слово.

Да, конечно, различия несомненны. Порядочный человек остается таковым и будучи влюблен, и никто не вправе осудить его. Но само влечение все же низменно. Унизительно как для него, так и для меня. Да он сам это знает, вот и все различие.

Так он влюблен в меня. Вот чего стоили все его похвалы моему разуму и силе духа. Неужели лгал? Все время лгал, с самого начала? Не может быть. Нет, может. Читала ты, ученая девица, Публия Овидия Назона? Ну, верно, и он читал, а коли нет, значит, сам додумался. Так все это имело целью... «Хвали то, что в ней хорошо», — а что иного в тебе, дорогая Мария, найдется хорошего? И благородный отказ от посягательств. Что сказано у Овидия про гордячек? «Многим то, чего нет, милее того, что доступно: меньше будешь давить — меньше к тебе неприязнь», и дальше, что, мол, всего вернее поначалу назваться другом. Вот, нынче ты испробовала на себе, как действует античное снадобье. Он не питает надежд, не покушается на твое целомудрие, и этот путь воистину короче других. Дура уже рада-радехонька, сама не ведая чему. И уже — признайся хоть себе — не терпится дождаться иного.

Ну нет, не будет этого. Он видит во мне не плененный дух Фауста, а просто женщину, на которой можно жениться. Говорил иначе, чтобы не обидеть, — понял, что я о себе возомнила. А на деле что он думает обо мне? В год моего рождения ему было пятнадцать или шестнадцать. Значит, сейчас... сорок лет, Мария, твоему воздыхателю, или чуть меньше. Марта правду сказала. Он одних лет с господином Майером, на пороге старости. Да, впрочем, и тебе-то ведь не пятнадцать, на прекрасных юношей поздно заглядываться. Если замуж, так за старого мужа. Старик и глупая старая дева. Он-то получше меня знает, что моей учености суждено пропасть...

Нет, видно, я мало читала книг о природе человеческой. При всей безупречной логике, мои рассуждения разлетались прахом, стоило увидеть мысленным взором того, о ком я рассуждала. И впору прощения просить, хотя как будто и не за что. Ведь он, со всем своим смирением, просил меня выйти за него, — значит, думает, что могу и согласиться? Гром и молния, да какое право он имеет?! Да видал ли он себя в зеркале?

Может быть, и вправду я подала повод, в чем-то ошиблась. В чем? Меня забавляли его манеры. Меня ужасало испытание, которое он перенес. То и другое я старалась не выказывать слишком явно — из уважения к его летам и учености. Мне очень не хотелось выглядеть при нем дурой. Мне было с ним весело. Я была ему благодарна, восхищалась той спокойной легкостью, с которой он брал на себя чужую страшную ношу... Господи! Неужели и это — из любви ко мне, а вовсе не в память отца?

Следовало бы уйти, подумала я, и с постыдной радостью вспомнила, что дала обещание не уходить. Ведь и вправду некуда мне было идти.

Но как остаться? Улыбка, жалость, уважение, долг благодарности — этого мало. Или нет? Что если я уже люблю его, недостает только слова «люблю»? Улыбка, жалость, забота, взятые вместе, не так ли называются? Земная любовь. Трактаты по медицине говорят одно, поэты — другое, книжки наших проповедников — третье, папистский катехизис — четвертое...

Нет, чего-чего, а плотской страсти к нему я не испытываю. Той самой страсти, в которой мой Дядюшка не видит ничего дурного. Если это твои проделки, старый черт, здесь ты проиграл. Я была счастлива эти дни, мне было хорошо, как никогда прежде... я снова увидела, как господин Вагнер подает мне руку на крутой лестнице, помогает подняться на площадку башни — так мы девчонками лазили по чердакам и подвалам. Нет. Отыди, нечистый. Этот человек не обидит меня ни делом, ни помыслом. Не стану думать о нем плохо из-за чертова морока. Его слова могло навеять мимолетное помрачение. А если даже нет, он не позволит, чтобы чувства брали верх над разумом. Недоверием я его не оскорблю. Мысленно я сказала ему об этом. Господин Вагнер улыбнулся, поправляя берет, съехавший на ухо... А ведь это характерный симптом — когда черты человека слишком легко вообразить, и они сами всплывают в закрытых глазах. Так это начинается?.. А, пропади все пропадом. Довольно на сегодня, а то как бы не рехнуться и безо всякой любви...

### Глава 9.

Назавтра ни он, ни я не касались опасной темы. У нас довольно было занятий. Но мне не сиделось на месте, за книгами и бумагами. Я перемыла полы, вычистила сковороды и котел, натаскала воды. Больше всего мне хотелось снова оказаться на дороге в Виттенберг и шагать вместе с другими паломниками, идти до поздней ночи, не сводя глаз с далекого неба у края земли, и думать о том, чего не могу понять. Авось и явилась бы нужная мысль, приносящая покой. Если вам неприятно, забудьте... Забыть не могу.

Я почти испугалась, когда он вошел в кухню. Он в кои-то веки расстался с мантией, траченной молью (не иначе, той самой, которую покойный учитель носил еще до превращения, в своем первом докторском звании), и был одет по-городскому.

— Мария, вы очень заняты?

— Нет, — сдуру честно ответила я, обтирая руки. Ужин был готов, прочие дела обождут. Я думала, что он предложит подняться в библиотеку.

— Могу я пригласить вас прогуляться по городу? Я бы показал вам университет, дом, где в двадцать пятом году была больница — доминус Иоганн там лечил... Притом, сказать правду, мне совестно, что вы работаете, как батрачка.

Как угадал, ученик своего учителя? Я уже говорила, до чего мне хотелось на вольный воздух. Но прогуливаться с ним, рука об руку... Он чересчур занимал мои мысли, чтобы легко было видеть его и с ним говорить.

— Благодарю вас, но... Господин и служанка, гуляющие вместе? Что подумают люди?

— А какое им дело? Да и кого мы встретим, в такой-то час? — И правда, день уже клонился к закату.

— Но разве можно ходить по городу вечером?

— Почему же нет?.. А, понял; нет, благодарение Господу, у нас это безопасно. Город Лютера — город тихий... Ох, вы ведь, наверное, устали за день и вам не до прогулок?

Что бы стоило сказать: да, мол, устала. Но неловко мне было врать. Потом, ведь я решила не обижать его недоверием.

Был славный вечер из тех, что выпадают лишь в середине лета. Небо оставалось по-дневному ясным, окна-фонари пылали от закатного солнца, и черепичные крыши с высокими щипцами розовели, словно ладони, поднесенные к огню, но расщелины улиц уже заполнила сизая вечерняя тень.

Он правильно придумал, на улице проще, чем в доме: тому, кто идет рядом, не надо глядеть в лицо. Помню, он рассказывал, как подвигается дело с еврейскими рукописями моего отца; я спросила, очень ли трудно ему, а он ответил со смехом: все время хочется поднести страницу к зеркалу. Еврейский он знал немногим лучше, чем я. «Да что еврейский. Берусь за латинский труд почтенного Рейхлина, посвященный каббале, и ничего, ничегошеньки не понимаю! Все утверждения по отдельности словно бы ясны, а вместе — ну никак! Напрасно кельнские монахи так всполошились из-за этой книги. Немного найдется умников, которых она способна развратить и растлить, или это я так уж глуп?..» Но другого выхода не было — в немецких и латинских прописях ничего не обнаружилось. Вместе с тем, какой язык подходит для тайн подобного рода лучше, нежели еврейский?..

Хорошо было идти и беседовать о магии, еврейском языке и прочих курьезных феноменах. Как вдруг из-за угла донесся женский голос, полный мольбы, и ответные окрики, приказывающие молчать. Я успела усмехнуться моему спутнику: тихий город, говорили вы? — но тут же узнала и голос женщины, и птичий выговор. В конце улицы показались трое. Два стражника в кирасах и с аркебузами вели женщину, подталкивали ее в спину, она спотыкалась. Тетушка Тереза, полька-странница, мать маленькой Янки!.. В ответ ее речам на ломаном немецком, путаным и почти совершенно непонятным (впрочем, нехитро было угадать: я невиновна, смилуйтесь...) стражники только пересмеивались и повторяли: «Иди, иди, тетка, иди, судье расскажешь». Тереза попыталась опуститься на колени прямо посреди улицы, но один из солдат наступил ей на подол и сильно толкнул. Она упала, и тут из переулка выбежала девушка. С башмаками в руках, подобрав платье и метя по воздуху растрепанной косой, Янка нагоняла их, и крик ее тоже был понятен: «Мамця!»

Живо вскочив на ноги, Тереза вскрикнула, взмахнула рукой, что-то приказывая дочери, но та не остановилась.

— За ведьмой бежит, — оскалился стражник. — Возьмем и ее тоже, а, Руди?

Так вот что. Ведьма... Я видела, что обе они погибли. Стражник двинулся к Янке, она ломала пальцы, не замечая меня. И вместо того, чтобы закричать, как кричала девочка, я схватилась за чертово кольцо.

Ладонь господина Вагнера накрыла мою руку.

— Выкинь из головы, — строго сказал он и шагнул вперед, заслоняя меня.

— Чем это вы заняты, почтенные? — вопрос, заданный громко и властно, заставил стражников оглянуться.

— Ведьму взяли, господин! — Стражник по имени Руди отвечал уважительно. — И вот тоже — отродье ее, что ли.

Мать и дочь в эту минуту как никогда походили друг на дружку: страх стер и красоту, и возраст, и глаза обеих были одинаково черными и блестящими. Янка теперь узнала меня, но не кивнула, не подала знака.

— Они говорят по-польски, — заметил господин Вагнер.

— Вот в этом-то все и дело! — с сердцем воскликнул Руди. — Это Черная Тереза, господин. Она бежала из Польского королевства в наши земли, чтобы сеять вред и губить души. Ее подослали паписты.

— Так ее подослали или она бежала? — не удержался господин Вагнер. Руди сдвинул шапку, чтобы почесать в затылке.

— Это я не знаю. Но суть та, что паписты от нее избавились, а мы здесь тоже не потерпим порчи и ведовства. Они думают, что у христиан не найдется на них управы, что ихний хозяин их, значит, защитит, так не бывать же этому позору.

— Весьма разумно и справедливо, — согласился господин Вагнер. — А теперь могу ли я узнать, какие прямые и косвенные улики изобличают эту женщину?

— Чего?

— Как вы узнали, что она ведьма?

— Как узнали? — Руди начал злиться. — Да какого рожна... Шли бы вы, господин, по своим делам... (Второй стражник якобы незаметно пихнул его в бок.) Да вы сами-то кто такой?!

— Я — профессор университета, доктор богословия и химии и сведущий в элементах, (моргающие стражники, вероятно, дожидались имени, но им пришлось удовольствоваться длинной цепочкой разнообразных званий), а ваше дело, мерзавцы, — хватать преступников, а не честных женщин! Что с того, что она говорит по-польски? Все их королевство говорит по-польски, так что же, они все колдуны?! Отвечайте, ослы небитые!

— Да не. Она же та самая... Ее и зовут Тереза, все подтвердили, и сама созналась!

— Что дальше?! — Никогда бы не подумала, что мой хозяин, не умеющий приказать собственной служанке, способен так орать. — Не вижу, почему бы доброй женщине не носить христианского имени! Не скажешь ли чего поумнее, парень?

«Парень» (одних примерно лет с господином профессором) утер вспотевший лоб и переглянулся с товарищем.

— Да вот мешок у нее отобрали! — тут же сказал второй стражник, тараща светлые честные глаза. — С травами!

— С травами? Отлично. — Взяв мешок у солдата, господин Вагнер раздернул завязки и небрежно вытащил горсть корешков, в которых я признала торментиллу — средство против чумы, затем пучок мелкой травы с сероватыми листьями. — Травы, Господи, Твоя воля! Да таких трав тебе твоя жена под окном надергает! Что ж, ты у нее нашел яды? Любовные зелья? Или иные недозволенные снадобья? Или, может быть, слышал, как она произносит колдовские наговоры?

— Да я-то насчет трав несведущ, — Руди опасливо заглянул в мешок. — А насчет наговоров — как поймешь, она же все непонятное говорит! А только...

— Итак, вернулись к отправной точке: всякий чужеземец в германской земле становится колдуном, и только потому, что доблестная стража не понимает его слов! Я спрашиваю: для того ли вам дана власть, чтобы вы чинили обиду невинным?! — Рассеянным движением он протянул мешок Терезе, как бы невзначай отгородив ее от стражников. Та вдруг начала говорить, хватая спасителя за рукав куртки. Она пыталась изъясняться по-немецки, но спотыкалась на каждом слове и выговаривала так нечисто, что совсем ничего нельзя было понять. Сведя брови, господин Вагнер поглядел в ее лихорадочные глаза. — Проше пани?..

Тереза торопливо заговорила на своем языке. Господин Вагнер слушал, кивая, и лицо его прояснялось. Я благоговейно взирала на него. Ну конечно, год в Кракове, и все же...

— Час от часу не легче. Вы, собачьи дети, знаете ли, кого схватили? Благочестивую женщину, которая пешком пришла в наш город, чтобы услышать слово истинной веры!

— Это правда! — вскричала я. — Мы шли вместе, и двадцать человек могут это подтвердить!

— Ага, так мы здесь видим не просто излишнее усердие в борьбе с ведовством... — зловеще протянул господин Вагнер. Лица доблестных стражей являли собой исключительно занятное зрелище: негодование на досадную помеху сменялось тупым опасением. — Право, хотелось бы знать, действительно ли вы добрые протестанты, и не скрывается ли за вашим рвением нечто иное. Однако же будет лучше, если эти вопросы буду задавать не я, но тот, кто выше меня. Куда вы направлялись, почтенные?

— В тюр... в тюрьму, — пробормотал Руди, глупо озираясь. — Да я же... да мы... мы не сами, господин!

— Мы не сами, — подтвердил второй.

— А, вот и добрались до наветчика! Кто он?

— Георгий Мартин из Лейпцига. — Звук этого имени, казалось, придал стражникам отваги. У господина профессора сделалось такое лицо, будто он с разбегу налетел на стену.

— Георгий Мартин? Новый Иоанн, Секира Господня? Он здесь?

— Да, на постоялом дворе. Третий день проповедует, — важно ответствовал Руди. — Вот он и сказал: ведьма она. И перстом указал.

— Я преклоняюсь перед истиной, воплощенной в сем муже, — сказал господин Вагнер, — но боюсь, что его ввели в заблуждение. Ответьте, знал ли он, что эта женщина пришла слушать доктора Лютера?

— Наверное...

— А может, и не знал? Он правду видит, да... да вдруг ему наврали? — По всей очевидности, Руди совершенно не хотел отвечать на вопросы тех, кто выше, и, упаси Господи, оказаться причтенным к гонителям веры. — Если желаете, господин, вернемся туда, на двор, то есть, где мы ее взяли, спросим у людей... Может, он и сам вам скажет...

— Пусть будет так. Далеко ли идти?

— Не, это тут же, в пол-переулке. — Руди сделал движение, будто собирался схватить Терезу за локоть, но оглянулся на ученого господина и только мотнул головой: пошла, мол.

И пошли: стражники и женщина впереди, за ними босая Янка, одинаково боящаяся приблизиться к матери и к нам, и мы позади. Господин Вагнер беззвучно шевелил губами, пальцы его дрожали. Боже небесный, во что я его втянула?

— Кто этот... Георгий? — шепотом спросила я.

— Проповедник. Простолюдин, как сам Лютер. Призывает к очищению огнем и мечом. Покуда курфюрст не решается взять его под арест, вся Саксония падает перед ним ниц. Город давно не слыхал столь ярых проповедей, и... словом, если он вправду счел вашу приятельницу ведьмой, она в большой беде. Говорят, что он изобличил уже многих. Городские судьи прислушиваются к его мнению.

— Для чего вы назвали себя богословом?

— Так... — Он слабо улыбнулся. — Коли уж ведьма, кто поможет лучше богослова? Знал бы заранее, не говорил бы. Я не побоялся бы диспута с крестьянским сыном в стенах университета, но у здешних слушателей мне не снискать успеха. Они видят в нем нового Иоанна Крестителя... и многие знают, кто я.

Я прикусила губу, чтобы не вскрикнуть. Только теперь я поняла, куда ведет случайная встреча на улице. Чему я, несчастная, подвергаю его?! Из-за глупой польской бабы, которая смотрела на меня как на падаль и дочери запрещала ко мне подходить, и еще неизвестно, не прав ли тот проповедник... Янка оглянулась через плечо, детские розовые губы ее жалобно кривились. Господин Вагнер подмигнул мне — не бойся, дескать, все будет хорошо. Но я видела, что ему тоже страшно.

Трактирный зал — тот самый, где две недели назад я давилась ячневой кашей и подслушивала разговор хозяина с тетушкой Мартой — был полон людей, на столах горели свечи, сладко пахло свежей соломой, рассыпанной по полу, и расплескавшимся пивом. Неблагочестие обстановки, похоже, нисколько не мешало знаменитому проповеднику. Впрочем, сейчас он не говорил, а жевал кусок серого хлеба, запивая его водой прямо из большого кувшина. Но тишина вокруг царила, можно сказать, почти церковная — насколько сие возможно там, где прихлебывают пиво и едят тушеную репу. В те годы у всех были еще свежи в памяти битвы друзей и врагов Лютера за истинное Евангелие, простецы с восторгом встречали каждого, кто обещал чудеса, откровения и кратчайший путь в Царство Небесное — и не обманывались в ожиданиях.

«Не подходите к нему близко, — прошептал господин Вагнер, — лучше бы он вас не заметил». Я с превеликой радостью последовала этому совету: осталась у дверей, куда не достигал свечной свет, и спрятала руки под фартук, как подобает благонравной девушке. Слава Богу, Янка остановилась рядом со мной.

Проповедник оказался самым что ни на есть обыкновенным человеком, еще не старым — едва ли тридцать ему было. По виду действительно крестьянский сын: волосы цвета соломы, бурый загар, длинный острый нос, две резкие морщины на худых щеках. Но вот глаза его, прозрачные серые глаза, будто бы светящиеся в полумраке, и стиснутые губы... Я вжалась в стену, стараясь унять озноб. Если этот взгляд остановится на мне, не спасет ни сумрак, ни личина служанки — так зайцу не укрыться в огромном лесу от гончей, взявшей след.

— Ведьма. — Ровный голос, тоже молодой и чуть надсаженный. — Зачем вы привели ее назад?

Стражники молча оглянулись на господина Вагнера, и взоры всех присутствующих тоже обратились на него. Перед столом было довольно места, чтобы четверо пришедших оказались на виду — как лицедеи.

— Я приветствую досточтимого Георгия Мартина в нашем городе, — так же спокойно сказал господин Вагнер. — Могу ли я узнать, в чем состоит вина этой женщины?

— В ведовстве.

— Чем доказана вина? Спрашиваю, ибо мне доподлинно известно, что целью ее прихода в Виттенберг было услышать Лютера.

— Доподлинно известно. — Георгий Мартин раздражительно отодвинул кувшин, тут же принятый на диво расторопным хозяином. — Она обморочила и тех, кто шел с ней.

Только теперь я заметила у дальней стены своих давешних спутников — господина Коббе и с ним еще нескольких. Все они смотрели в стол, и было понятно, что на их заступничество рассчитывать не приходится.

— Когда слепой водит слепого, — голос проповедника легко вознесся до пронзительной ноты и заполнил весь зал, не превращаясь в крик, — оба упадут в яму. Здесь слишком много слепых. Я вижу: душа этой женщины подобна черному зерцалу. В нем видно далекое и близкое, да под ним — зловонная топь!

Зал вздохнул единой грудью. Янка слабо застонала, я обняла ее и прикрыла ей рот ладонью, умоляя молчать. Может, Бог даст, хоть о ней забудут. Увести бы ее отсюда, но как сказать ей, что надобно бросить мать?..

— Умение читать в душах людских Господь дарует своим избранникам, — елейным тоном заметил господин Вагнер. Он стоял перед проповедником, который тоже поднялся на ноги, и стол с объедками разделял их. — Но остается вопрос: как узнать, не Господом ли дарованы те или иные людские способности? Я никоим образом не оспариваю истины, открывшейся вам, и все, о чем мечтаю, — смиренно выслушать разъяснение.

— Я чувствую запах дьявола. — Это был не выкрик блаженного, но сухая констатация факта: так сказал бы химик о запахе серы. — Он здесь. Он в складках ее платья, в волосах. Пусть ее уведут.

Стражники, отпрянувшие было, снова шагнули к Терезе. Я заметила, что Руди опасливо тянет носом.

— Да простится мне дерзость моего возражения, — снова заговорил господин Вагнер, — но нельзя ли устроить так, чтобы эта женщина покуда оставалась здесь? Я предвижу необходимость задавать ей вопросы, дабы истина воссияла ярче. Разумеется, со всеми необходимыми мерами...

— Кто вы? — резко перебил его Георгий Мартин.

— Мое имя Вагнер, Кристоф Вагнер, доктор медицины и professor extraordinaris, к вашим услугам. Я когда-то обучался богословию и, хоть не достиг серьезных успехов, желал бы усовершенствовать свои знания.

— Знания ничто, если не имеете веры... — По застолью прошел шепоток, головы завертелись туда-сюда, на дальних скамьях привставали — конечно, для того, чтобы получше разглядеть наследника проклятого Фауста! Хозяин что-то говорил на ухо Георгию Мартину, тот внимал, щурясь, затем сказал: — Так о чем бы вы хотели узнать от меня?

— Первое: если человек, уличенный в ведовстве, исцеляет другого человека, исходит ли исцеление от Бога или от дьявола? Второе: если оно исходит от дьявола, есть ли это подлинное исцеление или обман? — Он отсчитывал вопросы на пальцах, не оглядываясь на любопытных, придвигающихся ближе, окружающих кольцом его и оппонента. Я не видела его лица. — Третье: в чем состоит грех того, кто не понимает слов, произносимых при исцелении, и грешен ли он, если эти слова не привлекают демонов?..

На что он надеется, с ужасом подумала я. Эти наивные вопросы, порожденные схоластикой двухсотлетней давности, не затруднили бы даже меня! Он готовит какую-то ловушку? Какую? Да и чем могут помочь аргументы и контраргументы, если Георгий Мартин ЧУЕТ дьявола, помогающего ведьме?! Проповедник снова уселся за стол, и на губах его проступила тень улыбки.

— Хорошо, — сказал он. — Вы получите ответы. Но сперва я позабочусь о том, чтобы она не причинила никому вреда. Потом пусть ее запрут.

— В подвал, мой господин? — спросил из-за его плеча хозяин. — Только как бы она пиво не сглазила, у меня пиво там и сыр...

— Этого она не сделает. Подай чистую кружку.

Любопытные сгрудились теснее — смотреть, как Георгий Мартин достает флягу со святой водой, наполняет кружку, потом вынимает свечу, затепливает ее и капает воском в кружку, призывая Святую Троицу... Несколько человек покосились на господина Вагнера, который пробирался к дверям, но никто не желал пропустить самого главного: как ведьма станет пить воду. Я же, взглянув на него, почувствовала, как отступает липкий страх. Разумеется, он не зря все это затеял!

— Слушай внимательно, повторять не буду. (Строгий хозяин давал наставление служанке, с трех шагов ничего не заподозрить.) Бегите с девочкой домой. Вели ей там остаться, втолкуй, что матушку мы выручим. В моей комнате, на третьей полке сверху возьмешь ларь, в нем череп и кости. — Я подумала, что ослышалась, но он повторил: — Да, именно так, жаль, но что поделать. На балке, что ближе к столу, висит на гвозде полотняный мешочек, в нем найди железную штучку в виде F латинской, это ключ. Потом купоросное масло в маленькой бутыли в сундуке, ты знаешь, где. Не спутай с крепкой водкой, там знаки. Затем беги назад. Если, спаси Бог, остановят — отвечай: ничего не знаю, хозяин оставил мешок, велел принести...

### Глава 10.

Я исполнила все. У дверцы за кучей поленьев на заднем дворе, ведущей в подпол, не оказалось ни души — все слуги слушали проповедь, — и она действительно открывалась снаружи. Стоило труда найти Терезу, скорчившуюся между бочек, и вразумить ее, прочее было просто, и все же я боялась не успеть — верней, ежеминутно прогоняла от себя этот страх. Вдвоем мы спрятались в ларь с крупой — быть нам белесыми от крупяной пыли, ну да все равно уже темнеет. О том, что происходило в трактире, мне впоследствии рассказали на рыночной площади, стоило мне заикнуться, что я не ведаю о столь знаменательном событии.

Георгий Мартин гремел, пособник чародея кивал с покаянным видом.

— ...Ибо сказано: как ревнивый муж не терпит даже признаков прелюбодеяния, так и Тот, Кто Своей кровью искупил наши грехи, не станет терпеть несчастных, в убожестве своем уповающих не на него. Кто не с Господом нашим, да станет добычей демонов, ибо нет ничего, кроме неба и ада! Если не небу, то аду мы служим.

— Я понял. — Снедаемый стыдом, противник Нового Иоанна говорил еле слышно, и воцарилась тишина — всем хотелось быть свидетелями покаяния. — Ныне я узнал, что мудрость не живет без благочестия, и благодарен вразумившему меня. Прикажи, пусть женщину выведут. Я был безумен, когда препятствовал преданию ее в руки правосудия, но теперь пелена спала с моих глаз.

Снова все подались вперед — посмотреть, как откроется лаз в подпол. Стражники и слуга со свечой спустились по лесенке — и тут же с криками ужаса ринулись назад.

Связанной ведьмы в подвале не было. Положим, не было и обгорелого трупа, это Магда-булочница присочинила, или же ей кто-то налгал. На полу чернели обугленные кости. Да стоял странный резкий запах, заметный и в зале, но не сразу привлекший внимание, — запах достаточно отвратительный, чтобы исходить от поверженного дьявола.

Известие о том, что проповедь испепелила добычу преисподней огнем возмездия, люди восприняли с восхищением и трепетом, а сам Георгий Мартин — со смирением, равным величию. Пособник чародея с позором покинул трактир. Небось, призадумался, как бы и с ним то же не случилось.

Я боялась не успеть, а после, в крупяном ларе, не знала, как поторопить время. Голосов из залы не было слышно, кругом полная тьма. Тереза лежала скорчившись и словно бы даже не дышала. Мне казалось, прошли часы, пробила полуночная стража, близится утро, вот-вот заметят незапертую дверь... И наконец — проблески света сквозь щели, затем испуганные вопли и топот, кто-то оступается или же просто все разом кинулись на узкую лесенку... Удалось-таки! Я нащупала руку Терезы и сжала ее, шепотом ободряя. Она не ответила.

Теперь ждать было легче. Господин Вагнер сказал, что явится за нами, когда стемнеет.

Дверца не скрипнула, но я различила быстрые шаги. Знакомый голос негромко позвал:

— Мария? Пани Тереза? Выходите!

Глаза привыкли к темноте, и я без труда нашла обратную дорогу. Он тут же, не тратя слов, схватил нас обеих за руки и вывел во двор.

— Ключ.

Я вытащила его из-за пояса. Господин Вагнер запер дверь. Откуда у него ключ от подвала на постоялом дворе, да еще престранный ключ, без кольца?.. Но я не успела спросить.

Это пришло снова. Словно от внезапной боли, меня бросило в пот, сердце заколотилось и ослабли колени. Как тысячу раз до того, в детстве и юности, когда меня едва не заставали за книгой или иным недозволенным занятием, вроде таскания сушеных груш с чердака. Мой учитель говорил, что подобного рода предвидением обладают многие звери, а люди лишь изредка. Я же сама для себя называла это — «идут-по-мою-душу». Оно могло смолчать, но никогда не обманывало, а предупреждало всегда в последний миг, когда можно было спастись. Я вцепилась в руку господина Вагнера.

— Что? — сразу же спросил он.

— Идут за нами, сюда идут, надо спрятаться, — больше всего я боялась, что он мне не поверит, начнет расспрашивать. — Я знаю. Не туда, не отпирай, нельзя, — туда!

Благодарение Господу, он все понял и не промедлил ни мига. О Терезе и говорить нечего. Снова в подвал было нельзя, подвала мой травленый зверь боялся пуще всего. Сарай, к которому я устремилась, оказался пристройкой к конюшне, запертой только на засов. Там было темно, но все же не так, как в подвале — светлая летняя ночь сквозила в окошечки под крышей. Приглядевшись, мы различили повозку прямо перед нами, оглоблями в пол, мешки у дальней стены, упряжь, развешанную по стенам, вилы в углу. Тереза что-то шептала по-своему.

Во дворе было совершенно тихо.

— Нас ищут, — оправдываясь, прошептала я. — Я могу знать...

— Ш-ш, — как ребенку, сказал мне господин Вагнер. — Я понял. Посидим, подождем. Здесь не найдут?

— Не знаю. — Тошное чувство не проходило, наоборот, становилось сильнее. Мы прокрались за повозку, в глубину сарая, когда снаружи донеслись шаги, негромкие распоряжения, заметался факельный свет. Целый отряд осматривал двор.

Найдут. Теперь непременно найдут. Мы в ловушке. Засов не заложен. Спрятаться? Обыщут все, найдут...

— За нами? — спросил господин Вагнер. Я кивнула. Я уже видела, как входят двое, кричат остальным, заламывают ему руки. Беглая ведьма, пособник чародея и его девка... Был выход. Быть может, тоже тупик, но хоть на минуту отсрочить...

Я пихнула Терезу в угол, бросила в нее пустым мешком и какими-то вожжами не то торбами: «Прячьтесь, укройтесь, чтоб не увидели!» Рванула модный широкий ворот своего нового платья — сшито было на совесть, порвать не смогла, только стащить ниже, непристойно открывая грудь и взбитую рубаху. Скинула чепец, освободила и пальцами раздергала косу. Он порывался еще о чем-то спрашивать!

— Да что же вы, в самом деле!.. — я сдернула с него берет и бросила под ноги; рывком притянула к себе; упершись руками в его плечи и подпрыгнув, села на мешок и подол платья вздернула выше колен. — Мы здесь вдвоем...

Дверь распахнулась. Он вздрогнул, как от удара. Я испустила сдавленный визг и закрыла лицо руками.

— Эй, кто тут? — повелительно рявкнул голос.

Мы не отозвались. Они — и вправду двое — подошли ближе. Я глядела сквозь пальцы. Солдаты, но не городской стражи, одеты куда более роскошно: так бы нарядилось огородное пугало, если бы захотело вволю потешить гордыню. (Может, курфюрстовы люди?) Оба здоровые, как быки — каждый на голову выше моего хозяина, усы и бороды топорщатся, на шляпах перья, пышные шаровары свисают едва не до полу. В руках у обоих факелы, на поясах мечи.

Солдат, наемников и прочих подобных людей я боялась с детства. Разум твердил, что они обычные парни, крещеные христиане, как и мы, что есть у них отцы и матери, жены и дети, просто ремесло у них такое — силой побарывать силу, и если не мешать им, то ничего страшного не случится. Но душа вопила: нет, все не так, они хуже турок и московитов, каждый из них сделает что угодно с тобой и с любым, кто слабее его, и Господь их не накажет, потому что служат они не Ему, а Марсу или иному свирепому языческому богу... Если я не обмерла без памяти на месте, то лишь оттого, что было недосуг.

— Эге-е... Что это вы тут делаете?

Тонкий и коварный вопрос. Жалобно всхлипывая, я сползла с мешка. Слава Господу, «друг моего сердца» наконец-то смекнул, что я задумала. Он не повернулся к ним, делая вид, что оправляет одежду, и вскричал срывающимся голосом:

— Кто... что вам надо?!

— Ты погляди, — сказал один другому, — это же ведьмин заступник, дружок Фауста. И с девкой!

— Вот погань! — ответил второй.

— Что делать будем?

— Я спросил, что вам нужно. — Ведьмин заступник оправился от смущения и заговорил сердито и нагло, как, вероятно, и подобает застигнутому блудодею.

— Ищем твою подружку, грязную польскую ведьму.

— Какую ведьму?! Ваши ведь сказали, она сгорела, и черти ее побрали, чего вы теперь от меня-то хотите!

— Сгорела-то сгорела...

— Придержи язык, — оборвал его первый. — Так что вы тут делали?

— Вас дожидались. Мы оба, я и эта добрая девушка, только и мечтали о том, как бы вас увидать... — Закинув руку назад, он ухватил меня за платье и притянул к себе. Я, продолжая всхлипывать, уткнулась ему в плечо. — Не тревожься, сердце мое, эти люди не причинят нам вреда.

— Ты мне дурака не валяй. Толком говори.

— Мы воздавали хвалу Венере. Или, чтобы вам было ясней, стремились осуществить нашу любовь.

— Ха! Предавались блуду — так это зовется!

— Собирались предаться. Если бы не ваша неусыпная бдительность, погибли бы наши души и тела, как пить дать... Могу ли я в третий раз спросить, что вам надобно?

— Это не твое дело.

— Так у вас дело не ко мне? Счастлив слышать. — Он обнял меня, заслоняя от факелов, и вежливо вопросил: — Быть может, на этом распростимся и займемся каждый... своим делом?

— Ну наглец! А вот мы тебя сейчас препроводим...

— Ты это брось, — сказал старший. — Твое дело — исполнять приказ, а время дорого. Марш!.. Хотя... Ну-ка, потаскушка, открой личико!

Я поспешила выполнить столь душевно высказанную просьбу.

— Да нет, дурак ты. Та была старая.

— Сам дурак, она же ведьма. А ну-ка перекрестись!

Последнее снова относилось ко мне.

— Ну ты ослище. Такую ведьму я тебе на любом углу... Эх, девонька, и не совестно? (Я отвернулась и не ответила.) Со стариком, да добро бы с почтенным человеком! Ты глянь-ка на себя: где он тебя валял?

— Не твое дело! — неожиданно для себя огрызнулась я.

— Ишь ты, потаскуха, как заговорила! А ну поди сюда...

— Брось, я сказал. Нашел время — по кобелям да сукам. Марш! Пошли!

— Да этот-то как же? — не унимался второй. — А если он что-нибудь колдует, а мы упустим?

— Колдую? Ты считаешь это дело колдовством? — блудодей мерзко ухмыльнулся. — Сам никогда не пробовал?..

— Тьфу! Пошли, я сказал! — старший уже рычал (отчего-то не гаркнул во всю глотку, как у них заведено, заметила я про себя).

Но второй попался дотошный, или очень уж ярый противник распутства, или же крепко обиделся на шутника:

— Так что, не возьмем их, что ли? А ну как он знает, где она?

— Приказа не было, — с сомнением протянул первый и, что-то вспомнив, снова рыкнул: — И заткни свою пасть, не болтай!

— А я что? А если он... Ну давай хоть обыщем тут!..

— Попрошу я вас, почтенные господа, — перебил их господин Вагнер, — коли уж не уходите, посветите-ка мне...

Сказав так, он взглянул на меня, будто никаких солдат рядом и в помине не было. Седые вихры растрепались, глаза были шальные, и кривая улыбка растягивала губы. Сердце мое захолонуло, с чего-то пришла на ум страшная история про гаера, который, играя убийцу, вправду зарезал товарища. Но у меня была своя роль, и оставалось только молчать. Тыльной стороной ладони он провел по моей щеке, заставил поднять подбородок и глядеть ему в глаза. (Стыдятся ли блудницы? В первый раз, наверное, да...) А потом крепко обнял и поцеловал, и было это не лицедейство. Захоти я вырваться, не смогла бы.

Я не вырывалась, а сама обняла его, и так мы стояли. Глухо, как за стеной, доносились голоса: один будто бы грозил «прислать кого следует», а другой приказывал убираться, и чтобы духу нашего больше тут не было... Потом они исчезли, а мы все стояли, прильнув друг к другу и не размыкая объятий, теряя не только разум, но и самые свои сущности, как меркурий и сера в жаре алхимического горна...

Он опомнился первым. Руки его разжались, и меня обожгло стыдом и ужасом.

— Ушли, все-таки ушли... Простите меня, — прошептал он; впрочем, сугубого раскаяния в сих словах не слышалось. Я не ответила, не умея справиться с лихорадочной дрожью и странным комком в горле. — Вы и вправду дочь Фауста.

О чем это он? Хотя можно угадать: уж верно, тот, кого звали зловонным вместилищем многих бесов, был и развратником. Он, уловив двусмысленность, торопливо пояснил:

— Удивления достойно, у него было то же свойство: предчувствовать близкую опасность. Выходил в одну дверь, а в другую входила стража... Мария, вы сердитесь?

— За что же? Ведь я сама... выбрала такой способ. — Я надеялась, что мой голос звучит твердо, что я и на сей раз сойду за расчетливое и бесстрашное создание, хладнокровно сделавшее то, что следовало сделать для их и своего спасения. — Я должна благодарить вас, ведь я не успела и объяснить, что задумала.

— Иначе нельзя было, — отозвался он. По шепоту не понять, утверждение это или насмешливый вопрос. Ведь он не мог не заметить... Снова я ничего не ответила. Руки сами оправляли волосы и платье, но дрожь не унималась. Лицо горело, как будто обожженное солнцем, все тело горело, и в глазах мельтешили зеленые пятна. Солнечный удар в середине ночи — я едва не рассмеялась вслух. Жар, лихорадка, сердцебиение и все прочие симптомы, описанные и не описанные в книгах, не позволяли сомневаться в том, какова природа недуга. Действо, разыгранное для дураков с мечами, обернулось правдой. Так вот как это случается, сказала я себе. Вот почему девушек предостерегают от поцелуев и объятий, хоть сами они ничем не опасны.

Как на карнавале, мир вывернулся наизнанку, разумное стало глупым, отвратительное прекрасным и постыдное похвальным. Я не чувствовала ни обиды, ни гнева, ни раскаяния. Теперь я все понимала. Не сознавая того, я любила его всегда, с первой минуты, как увидела. Теперь попробовал бы кто-нибудь попрекнуть меня развратным поведением — о, я нашла бы слова для ответа! Будь он даже поумнее двух давешних солдат, вместе взятых. Стар для меня? Ну, уж только не для меня! Нехорош собой? Глаза протрите! Безбожник? Недоумки.

Кольцо было теплым. Теплее пальца, горячее пылающей щеки.

«Хотела бы я знать, какой моей глупости недостает в перечне...» Как я могла забыть, кто я и что я? Радостно ринуться вперед по пути, предложенному — трудно ли догадаться, кем? Вспомни, дура, о своей матери, не так ли случилось и с ней?.. Вспомни, как преобразился мир, когда ты сама заглянула в чертово зеркало: ничего не напоминает из недавнего?

— Тетушка Тереза! — позвала я. — Выходите, они ушли.

Ведь едва не забыла про бедную женщину. Я не успела отдернуть руку, которую она поцеловала. Сознаться ли? Больше всего мне хотелось снова заслышать шаги стражников. Но я знала, что они не вернутся. Никогда-то нет на них надежды доброму горожанину. Там, где они всего нужнее, их и нету.

Благополучно мы выбрались из сарая. Господин Вагнер молча указал нам на ограду. Тереза, непристойно задрав юбку, перемахнула через препятствие с ловкостью, какая дается лишь навыком. Мне еще раз повезло, рядом оказался пустой бочонок, на него я сумела влезть, а на той стороне меня принял господин Вагнер: подхватив сзади под локти, бережно поставил на землю. Словно драгоценную венецианскую вазу. Или, куда ни шло, сосуд с разогретой кислотой.

### Глава 11.

Янка пряталась в моей каморке и выбежала, только услышав тихий голос Терезы. Они долго плакали, обнявшись. Я, у которой никогда не было матери, отворачивалась от свечей, скрывая слезы. В доме нашлись холодное мясо, бочонок пива и яйца, и все это было весьма кстати. Пока пиво цедилось в кувшин, я поняла, что умираю от жажды, но понимала и то, что если выпью хоть полкружки, усну прямо за столом, — винопития в Виттенберге не одобряли, зато пиво было отменное. Для себя и для Янки я захватила второй кувшин, с колодезной водой.

Наш спаситель сразу схватил кружку и с преувеличенной радостью протянул ее к кувшину. Я налила — медленно, стараясь не взбивать пену, как наставляла тетушка Лизбет. Потом глядела, как он пьет, и пыталась убить в себе нежность, запрещала даже думать... А что проку? Мы живем в одном доме, я готовлю ему еду и стелю постель, мы всякий день вместе, и я влюблена в него. Что может случиться с нами, кроме того, чего не избегнуть? Крепки твои сети, Дядюшка.

— Спасибо, — сказал он, поставив кружку. — Боже небесный, все-таки удалось! Нет, конечно, всегда находятся скептики, не верящие в чудеса, особенно среди властей предержащих... Ох и тяжелы труды князей, не поменялся бы ни с одним из них. С одной стороны, грешно сомневаться в праведности праведника и силе святого слова, а с другой стороны, если Божьим попущением ведьма выйдет живой — вот и случай разделаться с праведником... Ну уж теперь-то слава Нового Иоанна спасена и преумножена, жаль только, благодарности от него мы не дождемся.

— Позвольте мне поблагодарить вас вместо него, — я долила ему пива. — Вы так ловко это придумали...

— Это не я. — Он снова отхлебнул, на сей раз медленнее. — Это было во Франции, много лет назад. Я прочел в одной старой хронике... Был проповедник — не упомню имени, но, во всяком случае, не менее святой человек, чем Георгий Мартин, если допустимо так говорить о католике. Кажется, его звали святым Винцентом. Проповедовал он в самом Париже, и горожане, рискуя головами, лезли на черепичные кровли, чтобы хоть издали увидать его. И вот привели к нему двоих грешников. Он велел посадить их под дубовую кафедру, с которой проповедовал, и вещал над ними Слово Божие с утра до полудня. Когда же тех несчастных решили выпустить, под кафедрой нашли только обугленные кости. Прочел я и задумался над тремя вопросами: существует ли глупейшее место для заключения, нежели кафедра; и каким путем можно испепелить плоть, не тронув дерева; и в чем была подлинная причина всех этих событий — греховен ли был сам проповедник, или невиновны грешники? — Мы весело переглянулись. Янка и тетушка Тереза слушали, не прикасаясь к ужину, и я со всей хозяйской строгостью приказала им есть. — Я забыл об этом на многие годы, мало ли забавных пустяков можно вычитать в хрониках, а вот сегодня, на счастье, вспомнил.

— Но откуда у вас ключ от подвала?

— Его сделал ваш отец, — с некоторым смущением сказал господин профессор. — Горожане по сей день верят, что в доме Фауста не переводилось вино и еда, так как бесы были его поставщиками; Лютер же сказал, что у черта есть ключи от всех замков, а Священное Писание говорит, что дьявол — первый тать. Все верно, только вот черта мы не беспокоили по таким пустякам. Грешен, но покажите мне школяра, который ни разу в голодный час не преступал восьмой заповеди, если мог?! Ваш батюшка, сверх прочих своих талантов, был недурным слесарем. Эту штучку он сделал сам, и она открывает почти все замки, если они не слишком малы. С ней-то я и лазил за колбасами и вином, нечасто, всего раза четыре или, может быть, пять, обычно-то мы бывали при деньгах... Ну, и сам однажды позаимствовал у хозяина немного селитры... Вот и все.

Мгновение я смотрела на него, потом рассмеялась, восхищенная сим признанием. Господом клянусь, не поверила бы в существование такого человека, если бы он не сидел рядом со мной! Магистр философии, доктор двух наук, профессор знаменитейшего университета, наставник юношества, ворующий селитру в подвале трактира! Да притом порочные наклонности сочетаются с изумительным педантизмом — ведь он в точности помнил, где у него этот ключ, как помнит и весь прочий свой хлам, в чем я успела уже убедиться... Не сомневаюсь в том, что здравомыслящей особе это признание внушило бы совсем другие чувства. Но я больше не была здравомыслящей, когда шла речь о нем. А он тут же начал оправдываться:

— Но это было давно! И мне нужно-то было всего чуть-чуть, грех из-за такой малости идти к купцам. Можно было бы, конечно, сделать ее самому, но это, во-первых, отнимает много времени, а во-вторых, путь получения несколько... связан с неудобствами. Ну а если эта свинья-хозяин подмешивает в рубленое мясо препарат, который приготовляют...

— Не рассказывайте! — возмутилась я. Мне было известно, как приготовляют селитру, а также и то, что при хлебе и мясе добрые люди не рассуждают о подобных предметах.

— А вы знаете, Мария, почему филолог никогда не сядет обедать с медиком? — вкрадчиво спросил он.

— Не знаю и знать не хочу! Перестаньте, право! — бушевала я, безуспешно пытаясь сдержать смех. — Янка, бери мясо. Счастье, что девочка вас не понимает!..

Господин Вагнер взглянул на заплаканное личико Янки и хлопнул себя по лбу.

— Ох, и в самом деле, хватит болтать о пустяках. Я ведь еще не знаю, кто, собственно, такие почтенная пани и милая паненка!

Кто такие?.. Я почувствовала, что краснею. Горе на мою голову, да ведь я и сама не знаю, кто они такие! Выходило, что я подвергла опасности себя и его ради двух иноземок, не родных мне и никакими связями со мной не связанных, и теперь мне предстояло в том повиниться... Я взялась объяснять про дорогу в Виттенберг, про Янкины песенки, про ее доброту и предполагаемые несчастья, и не успела ощутить всю меру своей дурости, как он перебил меня:

— Довольно, я понял, Мария, вы поступили совершенно правильно. Кем бы ни оказались наши гостьи, они не заслужили наказания, которое было им уготовано. Между нами — сдается мне, нет преступлений, возмездием за которые должна быть пытка... Ну, словом, надо задавать вопросы. Причем, что особо меня печалит, — по-польски!

...Со свечей закапал воск, пламя вытянулось и задрожало от сквозняка. Янка улыбнулась мне через стол. тут же глянула на мать и дернула ее за рукав. Та только отмахнулась и продолжала говорить. Я даже и не пыталась вслушаться в ее быструю речь, звонкую и шипящую, как струя кипятка, льющаяся в медный котел. Господин Вагнер морщился, переспрашивал, сам слово за словом составлял фразы, смеясь ошибкам — так что и Тереза в конце концов улыбнулась.

История тетушки Терезы и Янки была вовсе не таинственной. Они проживали в городе, название которого мне ничего не сказало. Муж Терезы был ремесленник, не то сапожник, не то кожевенник, и родом немец — от мужа она и выучилась начаткам языка. Он погиб под плетьми некоего господина, на которого не нашлось суда (как, возможно, не нашлось бы и в Германии). Вдова с дочерью остались без помощи, жили бедней некуда. Пытались прокормиться с огорода, но зимы в Польше суровее наших; и шитье также не приносило большого дохода. Тереза взялась за знахарское лечение, кажется, занималась и ворожбой. Потом стряслась беда: Янка приглянулась то ли богачу, то ли благородному, то ли все сразу, но это, несомненно, была беда, а не счастье. Знахарка нижайше попросила пана забыть дорогу в их дом — а наутро знахарка оказалась ведьмой, и соседи ее сторонились. В этом-то отчаянном положении они решились податься к немецкой родне, в земли Лютера, о которых говорили, что там строится Царство Божие и царит всеобщая справедливость...

Но это я узнала поздней, а тогда мне оставалось только смотреть. Вот я и смотрела, не сводя глаз. Воистину, теперь я знала, как бьют эти невидимые стрелы, как плачут от счастья и радуются боли. Каково это — не сметь протянуть руку, пригладить растрепанные волосы, коснуться плеча... Кувшин опустел, я поднялась с места. Он едва кивнул мне, продолжая сражение с каким-то глаголом или наречием, и я уже была готова расплакаться о том, что накануне меня утешило: он заблуждался, он все-таки меня не любит. Господи, за что? За что, Дядюшка?.. Словом, не ошибется тот, кто предположит, что я сама не ведала, чего хочу.

Вернувшись, я села рядом с Янкой. Она совсем уже засыпала, клонила головку, как ребенок, но тут же взяла меня за руку и крепко потрясла, удивительными своими глазами стрельнув через стол: дескать, пора ли поздравлять? Я помотала головой. Синие глаза удивленно распахнулись: как это так? Потом лукаво прищурились: ладно врать, милая. Я снова покачала головой и в ответ получила еще более крепкое рукопожатие: никуда, мол, он не денется. Похоже, отродьям колдунов и ведьм не нужно знать языки, чтобы понимать друг дружку...

Тереза меж тем о чем-то просила, голос ее дрожал, на глазах выступили слезы. Она отерла их, перевела дух и заговорила снова, с такой отчаянной мольбой, что мне вчуже стало неловко...

— Мамця! — гневно воскликнула Янка.

— Я дурак, — с тихим восторгом сказал мне господин Вагнер. — Какой же я дурак.

— Что такое?

— Я вам после объясню. До чего же все оказалось просто... Так вот, о наших гостьях. Я полагаю, нам надо поступить таким образом: пани Терезу больше никто не должен видеть в городе, следовательно, мы поможем ей уехать. Одна моя пациентка на днях отбывает в Майнц, и, я думаю, она мне не откажет, если я попрошу ее взять с собой бедную немую женщину (ибо лучше ей быть немой, чем полькой). Правду сказать, я не слишком уверен, что почтенное майнцское семейство радостно примет жену блудного сына, да и она, кажется, на это не особенно надеется. Посему я дам ей письмо к моему другу, который в случае отказа поможет пани принять послух в католическом монастыре.

— А как же Янка?

— Я считаю, ей следует остаться у нас. Пани Тереза с этим согласна, она говорит, что злейшая опасность для ее дочери — такая мать, как она. Знаете ли, по букве закона она самая что ни на есть ведьма! Вы заметили, что она сделала там, у конюшен?

— Нет. — Упоминание конюшен меня порядком-таки смутило. — А что она сделала?

— Заговорила лошадей. — Он сказал это как нечто само собой разумеющееся и, лишь увидев мое полное непонимание, объяснил: — Если вспомните, ни одна лошадь не заржала ни на наш приход, ни даже когда явились стражники, хотя обычно эти создания чутки к посторонним. А те слова, которые она шептала, — я кое-что понял... ну, и лошади, видно, поняли, хоть и не знают польского. Да и травы в мешке у доброй госпожи были подобраны с толком... Женщина с этими познаниями в наше время будет в безопасности лишь за монастырской стеной, и дочери лучше побыть от пани подальше, покуда это не свершится. Никому не известно, что будет в Майнце, но может быть, потом и Янка последует за матерью. (Тоже в монастырь?.. Я не спросила, что он подразумевал.) А здесь о том, что она дочь ведьмы, знают только странники, которые скоро покинут город, и два тупоумных стражника, да и те не поклянутся, что она именно дочь. Она может сказаться вашей кузиной или племянницей. От вас ведь до Польши рукой подать? А мое имя хоть и не самое почтенное в городе, но открыто назвать меня чародеем еще никто не отваживался. Здесь она будет в безопасности. Вы согласитесь со мной?

— Да, — сказала я. — Разумеется, можно так сделать... Господин Вагнер, вы спасаете им жизнь...

Поздно было каяться, но мое сердце немилосердно грызла совесть. Одна неудача — и весь город узнает, что в Сером Доме собралось больше ведьм, чем на Брокене в майскую ночь. И что тогда будет с ним?.. Он прервал мой лепет, выставив перед собой ладонь, и снова заговорил с Терезой.

### Глава 12.

Подобающей комнаты для гостей в доме не было среди тех комнат, в которые я сумела проникнуть до сих пор. Но кровать нашлась, нашлись и простыни, и даже чистые рубахи — ибо у Янки и Терезы не было с собой ничего, мешок, в котором рылись стражники, затерялся в суматохе. Разглядев, что рубахи мужские и дорогие — тонкого полотна (стыд писать об этом, но у меня двух запасных не было), Тереза снова в ужасе ринулась благодарить и отнекиваться, и едва мы ее успокоили. О том, что остались-то эти рубахи от прежнего хозяина, равно как и о том, кем он был, мы оба, не сговариваясь, умолчали.

Я потихоньку забрала их одежду, чтобы выстирать вместе со своей. Это следовало сделать прямо сейчас, ибо платья сохнут долго. Близился рассвет, и сонливость по привычке меня покидала. В доме тетушки Лизбет мне случалось не спать ночей ради работы — не так это тяжко, как поется в песнях. Несколько иначе текут мысли, только и всего: о чем-то не думается, а иное приходит на ум — такое, до чего в другое время и не додумаешься... Подобным образом, наверное, действует и вино, насколько же лучше сделать доброе дело вместо того, чтобы предаваться пьянству, и с теми же последствиями...

С такими разумными и благочестивыми мыслями я снова спустилась в кухню. Переоделась в своей каморке в старое платье, принесла посуду со стола — заодно уж. Вода у меня была припасена, нужно было только нагреть котелок...

— Простите, Мария, могу ли я вам чем-то помочь?

Господи небесный, что же это такое! — испустила я неслышный вопль. Ну годится ли хозяину торчать на кухне с прислугой! Марте нажалуюсь! Стоило позабыть о нем... А сердце меж тем радостно отстукивало: пришел, и ему тоже не спится, пришел, хочет видеть меня... Вслух же я отвечала, как надлежит, что именно я намереваюсь делать, и почему сегодня, а не завтра... и приметить не успела, выволакивая корыто для стирки, когда же это котелок с водой повис на крюке и в очаге запылал огонь. Полешки были сложены на какой-то странный манер, я так никогда не делала, но горело, надо признаться, резво.

— Господин Вагнер, — с привычной укоризной сказала я. — Не напомните ли, кто здесь кому служит?!

— Уж верно, не вы мне! — последовал веселый ответ. — Я служил вашему отцу, послужу и вам... если не прогоните такого глупого слугу. Ведь я должен еще рассказать... мы с вами были слепы, вернее, я...

— Оставьте тарелки, — я сделала вид, что начинаю сердиться. (А знаешь ли, куда ведут эти игры: эти шуточки, притворный гнев?..) — Еще недоставало, чтоб вы... Лучше рассказывайте, что такого сказала Тереза? Почему вы дурак?

— Дурак я от природы, — ответил господин Вагнер, нехотя отдавая тарелку и глядя на меня с восторгом покаяния. — Перерыл кучу бумажного хлама, неделями разбирал старые каракули, сам не зная, чего ищу, надеясь на удачу; корпел над трудами алхимиков, добрался уже до греков и думал о евреях, а меж тем ответ был у меня под носом! Никакой нет тайны и премудрости в том, что вы защищены от козней нечистого, все просто, как кусок хлеба... Нет, лучше бы мне было не покидать родного селения! Прав был ваш батюшка. Авось добрая родня нашла бы мне дело по уму: навоз нарывать...

— Ламентации очень походят на хвастовство, — ядовито заметила я. — Говорите, что она сказала?

— «Я уже мертва, — медленно произнес господин Вагнер, — но вот моя доченька, моя кровь в ее жилах». А?

— Господи! Кровь матери...

— Верно. Кровь матери — вот что вас защищает! Ваша кровь лишь наполовину та, которой написан договор. Если не менее, чем наполовину, — вы, вероятно, знаете, иные школы утверждают, что всю кровь дитя получает от матери, и эта теория ничем не хуже другой, согласно которой сотворение крови в теле ребенка осуществляется посредством свойств, полученных от отца. Но, впрочем, пока философы дискутируют, матери называют дочерей «своей кровью», и, возможно, это речение восходит к временам, когда люди были мудрее. Язычники, наши учителя, и те знали, что дети «от плоти отца и от матери крови родятся», хоть и допускали совершенно дикие домыслы — помните Лукреция? дескать, иные дети порождены материнским началом, иные отцовским, а иные и вовсе дедовским. Но я вас уверяю, Дядюшка бахвалился попусту: половина вашей крови свободна, и всегда была свободна!

— Но моя мать умерла грешницей.

— Пусть так — но она предалась человеку, которого любила, а не дьяволу. Притом страдания искупают грех. Если таким, как она, нет прощения, то слова о милосердии Божьем лишены смысла — не католики же мы, чтобы думать иначе! Я неправ?

— Вы правы. И что теперь?

— То, что принимать яды я вам не позволю, — решительно заявил господин Вагнер. — Вы и без того свободнее, чем был или мог стать доминус Иоганн. «Мне приказать и меня наказать» — это вам не грозит. Он досаждает вам, но с этим-то мы покончим...

Я не спросила, как он собирается с этим покончить, и не очень-то вслушивалась в то, что он говорил дальше: о том, что медицине не грех бы поучиться у магии, равно как и наоборот, какие-то новейшие теории о печени, о кроветворной силе (позже попрошу повторить)... Нет, не могу сказать, что все мое существо вострепетало и возрыдало, напротив того, сама я казалась себе совершенно спокойной, разве что некая рассеянность внезапно помешала внимать, мыслить и продолжать нехитрую работу. Медленно я осознавала только что услышанное. Так я не проклята? В мой смертный час демоны не разорвут меня на куски?..

Тарелка скользнула в чан, погрузилась в воду, я беспомощно оглядывалась в поисках тряпки и не могла ее найти, пока не взглянула, что же у меня в руке. Только теперь я поняла, какая ноша была на моих плечах весь последний месяц. Я не проклята. Я дочь не только отца, но и матери, ее молитвы на небесах меня защищают. Дьявол не имеет надо мной власти. Где же лавка, ведь была позади...

— Мария, вам нехорошо? Мария!.. Господи, какой же я дурак, в самом деле...

Спросят на Страшном Суде — и там не смогу ответить, как вышло, что мы сидим рядом, почему он укутал меня докторской мантией и обнял, заглядывая в лицо.

Случалось вам видеть, как озорной ребенок становится на край ступеньки и наклоняется вперед, испытывая, сколько сможет удержаться? Вот так и я, едва подняла на него глаза, почувствовала, что влекущая сила превозмогает, и не удержаться мне ни мига, я уже падаю... Но ведь забавы мои были не детские, и я успела-таки пригнуть голову, уткнуться ему в плечо — и тут же расплакалась, и вправду как ребенок, которому запрещают опасную игру.

Он спрашивал, о чем я, он просил прощения (за что?), он заверял, что теперь все будет хорошо (с чего бы?), но я не могла выговорить ни слова в ответ и только рыдала, вцепясь в его куртку, как слепой котенок — в тряпицу на дне корзины. О чем я, в самом деле, плакала? О том, что люблю его, а он меня, наверное, нет — вон как бережно обнимает, и по голове не погладит, о том, что я одна на свете и должна оставаться одна, если не хочу ему зла, ведь неизвестно, насколько правомерны все его домыслы, и коли нечистый не может меня убить, это не значит, что я в полной безопасности, о том, что нет у меня больше сил все решать самой... и о том, наконец, как я теперь покажу ему свое лицо, красное и распухшее от слез.

— Ну что вы, Мария, что случилось? Вы столько перенесли, что же плакать теперь?

Довольно, в самом деле. Оторвись от него, дурочка, переведи дух и попытайся объяснить. Много говорить не потребуется. Я отвернулась. Хоть бы какое покрывало или платок, закрыться краем...

— Господин Вагнер, я люблю вас. И я боюсь за вас.

Молчание в ответ.

— Нельзя же так, право, — полушепотом произнес он, — Мария, — вы...

— Да, да, — но кто я есть и как я смею?! Что если он только этого и ждет?!

— Мария... — Пальцы сжались на моем плече. — Этого — чего именно?

Убила бы на месте, если бы... Ну что ж, хочешь слышать, как я это скажу? Вдохновение ярости и любви заставило забыть про зареванное лицо, я взглянула на него в упор:

— А той самой глупости, которую я непременно совершу. Если только не сбегу сейчас же.

— И это правда... — сказал он, как бы все еще не веря своим ушам. — Но он... Нет, я не понимаю. Какой прок ему в вашем венчании с кем бы то ни было?

Тысячу раз права была тетушка Лизбет: от гулящей не родится честная. Ибо я просто-напросто забыла о том, что было мне предложено, а держала в голове нечто совсем иное. Теперь же, вероятно, был у меня преглупый вид, потому что он улыбнулся.

Не помню, что говорила дальше, какими словами просила прощения... «Но ведь я дурна собой! — Ты?! — Мне двадцать три года! — А мне скоро сорок, а по седым волосам так и все шестьдесят. — У меня нет ни гроша! — Не стыди меня, ведь я наследник твоего батюшки! — Я проклята! — Не смей так говорить. — И я нечестная девушка! — И этого не желаю слышать, притом же мы оба знаем, что это была не ты. — Я дочь Фауста! — Согласен, что недостоин тебя». У него на все находился ответ, и что я могла поделать? Я предалась любимому, как бедняжка Маргарета.

Все же этой ночью (а вернее, утром) мы не совершили ничего такого, о чем надлежит говорить на исповеди. Не от страха перед нечистым и даже не потому, увы, что боялись гнева Господня. Мы просто уснули в моем чулане, не снимая одежд и укрывшись старой меховой мантией Фауста, и возчик напрасно стучал в двери Серого Дома.

Как странно засыпать, преклонив голову не к своей, а к чужой руке. Помню последнюю мысль, которая пришла мне на ум, столь же ошеломительную, сколь и глупую. «Так вот зачем Господь создал плотскую страсть — чтобы сироты вроде меня могли обрести родню».

Проснувшись, я встретила его взгляд и тут же вспомнила все, что было накануне. Так я теперь — жена, невеста, а это мой будущий муж? Вот этот чужой человек, которого я знаю всего пятнадцатый день, держал меня в объятьях, пока я спала?.. Поистине, самому дьяволу не удавалось так меня смутить.

— Не гляди на меня, — пролепетала я по-латыни, прячась в чужой язык, как обнаженный, застигнутый врасплох, натягивает на плечи одеяло. Строчка из какого-то стиха, или могла бы быть из стиха... Счастливы были римляне, и раб к хозяину, и хозяин к рабу одинаково говорили. А как я назову его немецким «ты»? Невозможно, язык не вымолвит...

— Я боюсь говорить к вам «ты», — удивленно улыбаясь, признался он. Проклятье, неужели догадался? Или вправду он тоже боится?.. — Было бы наглостью — служанку звать «вы», а невесту...

И верно! Я с облегчением рассмеялась. Так, стало быть, и порешим пока что... ну, до того как...

— Говорила я, звали бы служанку «ты»! И Марта вам то же говорила!

— Я пытался. Если нужно бывало, чтобы посторонние принимали вас за простую девицу в услужении, я старался как мог. Но наедине — да кто я такой, чтобы?..

Произнесены эти слова были совсем не так кротко, как выглядят на бумаге, в карих глазах плясали бесы. И когда это мы снова начали дразнить друг дружку?..

— За девицу в услужении, — протянула я, — или за совсем другую девицу. Там, возле конюшен...

— Так вы все же обиделись!

— Нет. — Я ничего не прибавила, но думаю, он понял.

— Я знаю, я должен был владеть собой, — сказал он, помолчав. — Клянусь вам, что впредь так и будет.

— Клянусь и я: ведь я тоже была виновата.

— В чем — что вы так прекрасны?

А вот это было сказано очень серьезно. Нет, воистину, такие слова надо слушать четырнадцати, пятнадцати лет отроду, или уж не слышать вовеки. Опоздав на годы, они превращаются в раскаленные уголья, и, как от боли, слезы сами набегают на глаза.

— Вы ни в чем не виноваты, Мария, — тихо говорил он. — Это все я. Знаете ли, когда тот собрался обыскивать, я подумал: кончено. Малодушие, да. Так вот, чтоб там — у них — не сожалеть, что не осмелился...

Там, у них. Вот это иносказательное именование застенков было страшней подробных разъяснений. Мой любимый был старше меня. Я десять лет играла с огнем, ни разу не обжегшись, и страх мой был ребячьим, ибо я, по сути, ничего не знала о том, что могло последовать за проигрышем. А ему что было ведомо, спросила я себя, ибо в этот миг поняла со всей ясностью: целуя меня на глазах у стражи, он прощался с жизнью. Но я не успела задать ни единого вопроса.

Со скрипом растворилась дверь, и на пороге возник ангел. Или, быть может, пастушок из Аркадии; словом, Янка в чересчур короткой и широкой мужской рубахе, в серебряном покрывале распущенных волос и босая. Увидев нас вдвоем, она улыбнулась весело и застенчиво, делая шаг назад.

— Янка! — воскликнула я. — Боже небесный — их одежда!

Ближе к вечеру явился итальянец, господин Альберто Тоцци из Падуи, знаток математики и профессор университета.

— Как здоровье твоего господина? — спросил он, мрачно взглянув на меня сверху вниз. (Я уже знала, что он двенадцатый год в Виттенберге, и не удивлялась, что по-немецки он говорит совершенно чисто, разве только с излишней звонкостью произносит некоторые звуки.) Прослышал о вчерашних наших подвигах, сделала я вывод.

— Слава Господу, хорошо.

— У него все благополучно?

— Все, мой господин.

— Проводи меня к нему.

— Да, мой господин. — Я решила выдержать роль до конца — пускай Кристоф сам ему скажет обо всем, если пожелает. По правде говоря, итальянский профессор мне не нравился: смуглая кожа его, худоба и высокий рост напоминали Дядюшку. Но я помнила, с какой любовью он говорил о Кристофе, и успела уже понять, что был он одним из ближайших его друзей, и не могла еще знать, что будет он и моим другом — да простит он нам то, о чем сейчас напишу.

Кристоф был у себя. Господин Альберто ворвался в комнату, как буря, и раздраженно постукивал башмаком, пока хозяин усаживал меня в кресло.

— Мне надо с тобой поговорить, — сказал он, очень явно подразумевая: удали девицу, ни к чему ей слушать.

— Мария — моя невеста, друг Альберто.

Стоило посмотреть в этот миг на итальянца! Выкаченные глаза сверкнули белками, смех, возмущение, ужас разрешились судорожным вздохом, и господин Тоцци с деланным спокойствием заговорил по-латыни:

— Дева-прислужница юных лет — прелестный цветок. Но хорошо ли знает друг-мудрец, что он делает?

Ну как было удержаться?!

— Не назову себя цветком, но и прислужницей была не всегда.

Кристоф у меня за спиной испустил довольное урчание, совсем как кот, когда его чешут за ухом. Что до Альберто — верно, самого Валаама не так потрясла внятная речь ослицы! Сперва он не поверил своим ушам, а затем кровь бросилась ему в лицо, и с губ сорвалось восклицание, не понятое мной и рассмешившее Кристофа. Прижав ладони к груди, Альберто Тоцци рухнул передо мной на колени.

### Глава 13.

Все вопросы были разрешены на удивление быстро и легко. Тетушка Тереза отправилась в Майнц, Янка стала моей сестрой, пребывание Нового Иоанна в Виттенберге завершилось, не будучи отмечено более никакими событиями, господин Коббе с товарищами покинули город, мы же, Кристоф и я, обвенчались в маленькой церкви, неподалеку от улицы Шергассе. Имя Фауста так и не было названо. Даже для близких друзей я оставалась Марией Брандт, бездомной сиротой, ученицей доктора Майера — и только.

День нашей свадьбы был прохладным и серым, с запахом дождя, и таким же было мое шелковое платье — с буфами и кружевами, с узорной тесьмой у широкого выреза и такой же каймой по подолу. Своей немыслимой красотой оно вселяло страх, мне всюду мерещились пыль и острые гвозди. Марта, сменившая гнев на милость («В конце концов, оно для него же, бедняги, будет лучше, потому как деньги — это только деньги, а жена, какая ни есть, все жена»), и Янка служили мне, как невероятно усердные горничные, по сто раз поправляли каждую складку и заставляли поворачиваться перед зеркалом, прикладывали белую розу, и отбрасывали ее, и бежали за другой розой. Янка крестила и целовала меня, приговаривая что-то складное по-своему; Марта нашептывала бесчисленные приметы, наставляла, как мне следует держаться и чего ни в коем случае нельзя делать, чтобы не сглазить счастья (удивительно, как много примет успело угнездиться на стройном деревце протестантского обряда). Я уже вовсе не была уверена, хороша я или смешна, когда мне позволили показаться Кристофу, — но увидев его, уверилась, что хороша.

Чинно, как добрая бюргерская чета, мы шли к церкви, сопровождаемые нашими гостями. Странен был мир в этот час: дома и деревья казались толпой незнакомцев, и каждого хотелось спросить: что ты здесь делаешь? Радости и благоговения (кроме радости нравиться ему) не припомню. Страх того, что может произойти — прервать, помешать, — не оставлял меня до последнего мига. Но ничего не случилось. Низко спущенный рукав, обшитый кружевами, скрывал серебряное кольцо на моей левой руке. Я дала и приняла клятву, и три имени, ни одно из которых не было по правде моим, остались у алтаря, среди увядших венков. День казался ослепительным за полураскрытыми дверями храма, небесный свет заставлял жмуриться, и ступени плыли под ногами.

Господин Альберто ожидал нас в переулке, дабы почтенного пастора не оскорбило лицезрение «глумливой рожи паписта». На самом деле Альберто был женат на виттенбергской горожанке и вместе с женой посещал проповеди в церкви, где они когда-то обвенчались — но так он порешил сам и, кажется, не считал себя обделенным или обиженным. Завидев нас, он прыжками, как молодой, понесся навстречу, взмахнул беретом:

— Мои поздравления! Тебе, друг, и прелестной фрау Вагнер! Много-много счастья, удачи во всем, любви и детей!

Что сказать о последующих днях и ночах? Поэты говорят, что любовь подобна смерти, но моя любовь была похожа на жизнь — более, чем вся моя предыдущая жизнь. А впрочем, не дело женщины повествовать о земной любви.

Правда то, что мы оба — и Кристоф, и я — совершенно лишились рассудка. Посыльные из университета уносили известия о слабом здоровье господина профессора, вполне соответствующие его бледному виду, но противоречащие довольной улыбке. Мы забывали о еде, сне и осторожности против козней ада. Мы забросили книги и рукописи.

Кристоф жаловался, что не только латынь и греческий, но даже немецкий становится непонятен, как только я присаживаюсь рядом с ним. «Читаю и читаю ту же строчку, и сам не пойму, что читаю», — жаловался он, и затем декламировал: «У меня доброе намерение трудиться дальше, но моя возлюбленная вырывает из моих рук перо», — но почему-то не хотел, чтобы я уходила! Я же настолько утратила здравый смысл, что само свое счастье полагала порукой безопасности — могут ли силы преисподней разнять наши руки, помешать нам глядеть друг на друга и говорить, догоняя время, проведенное в разлуке?! (Не спрашивайте, где здесь логика.)

Рассказывая ему историю своей жизни, я старалась преуменьшить свои прошлые несчастья, когда поняла, что он ненавидит моих обидчиков, пожалуй, больше, чем я сама. А его жизнь без меня, куда более долгая и богатая событиями, чем моя без него, представлялась мне огромным владением, полученным в дар; целая страна, в которой, уж конечно, когда-нибудь должна буду освоиться, как в собственном доме, но покамест трудно охватить ее даже мысленным взором. Казалось бы, он рассказал все о себе, и нате-ка вам: вдруг выясняется, что во время Крестьянской войны он был хирургом в отряде ландскнехтов и тогда выучился делать ампутации и стрелять из аркебузы! То и другое представлялось мне баснословным: о хирургии я знала лишь то, что можно прочесть у Парацельса и арабов, а огнестрельное оружие внушало мне ужас не меньший, чем Дядюшкины козни. Но излишне говорить, что ни то, ни другое не повредило любимому в моих глазах.

Вдвоем мы выходили в город. Лето было в Виттенберге — с огородов тянуло пряными травами, камни мостовой дышали в лицо головокружительным жаром, а в сумерках ветер приносил из липовых крон запах меда и родниковой воды. Мы запрокидывали головы, проходя под высокими арками, поднимались вверх по узеньким улицам лишь затем, чтобы потом спуститься вниз, покупали в трактирах дешевую снедь вроде жареных пирожков... По тому, сколь часто у встречного прохожего, увидавшего нас, замедлялись шаги и стекленел взгляд, я заключила, что Кристофа в Виттенберге знают многие, и все не с той стороны, с какой он показал себя нынче: средь бела дня за руку со служанкой, разодетой как барыня! Теперь я тревожилась, не навлечет ли на него наш супружеский союз земные, а не адские неприятности — что, к примеру, скажут в университете. Но он только смеялся: какое им дело?

Янка называлась моей сестричкой. Вдвоем мы хлопотали по хозяйству. Престранное было у нас хозяйство — у троих обитателей огромного дома. Расчищенное, пригодное для жизни пространство было в нем как маленький костер в диком лесу, и в дальние коридоры мы с Янкой побаивались ходить.

Тогда же господин Тоцци сказал, что его супруга подыщет нам служанок. Я попыталась воспротивиться, говоря, что наши нужды очень скромны и заботы необременительны, но он ответил коротко, спокойно и твердо: «Вы не должны делать черную работу».

Служанки и вправду скоро нашлись — сестры из предместья, именами Ада и Ханна, потерявшие отца и принужденные зарабатывать на жизнь. Две немолодые девушки охотно приходили в Серый Дом, топили печи, носили воду, прибирались и варили обед. Я не понимала, почему госпожа Клара Тоцци так легко сделала то, что месяц назад не удавалось Марте. Потом узнала от самих девушек: всем известно, что колдуны не могут венчаться в церкви.

Сперва не обходилось без недоразумений. Сроду я никому ничего не приказывала, и трудненько было привыкнуть. Не раз и не два я вспомнила свой первый день в этом доме и как растерялся Кристоф, когда я спросила его повелений! Отчего-то было стыдно говорить худенькой Аде и высокой Ханне, чтобы они делали то, что я обыкновенно назначала делать себе. До того доходило, что я пыталась тайком от них стирать белье и готовить. Но однажды Ада застала меня над корытом и горько расплакалась: госпоже не по нраву, как я стираю? Тогда-то я уразумела, что понапрасну обижаю их. Девушки честно пытаются заслужить свою монету, а я им мешаю. Пришлось оставить в покое корыто с ведрами и учиться отдавать распоряжения так, как следует разумной хозяйке. Из всех забот мне осталось только хождение на рынок.

Янка уже могла кое-что сказать по-немецки и уразуметь сказанное другими, но, увы, слишком мало! Разлука с матерью сделала ее беззащитной, сказать точнее — взрослой. В ней проснулось особое чувство чести, свойственное одиноким и бедным: то самое, что побуждает еще увеличивать одиночество и бедность. Оно было хорошо знакомо мне самой. Я понимала, почему Янка, молча покачав головой, отдает обратно подарок и отказывается от лишнего куска за столом. Мое счастье стыдилось ее беды. Но как мне было объяснить ей, что она сестра мне не только ради чужих, что я люблю ее?! К тому же Марте польская девочка не слишком нравилась, и она давала это понять гораздо более успешно, чем я — свою любовь. Марта не очень-то верила, что мы с Янкой сестры, и намеки ее вели к тому, что неразумно молодой жене брать в дом красивую девчонку. Но я, хоть готова была тревожиться о пустяках — оттого, например, что с утра до полудня не видела мужа, ушедшего к больному или в университетскую библиотеку, — этого, о чем говорила добрая сиделка, нисколько не боялась. Как не предвидела и того, что случилось на самом деле.

Я больше удивилась, чем испугалась. Солнце было нежарким, тень — густой, а я вдруг начала задыхаться: дышала, но воздух будто бы не проникал в грудь. Силы покинули тело, и в глазах заплясали золотые мухи. Кристоф на руках отнес меня в дом, уложил на лавку. Стоя рядом на коленях, взялся за мое запястье — и я увидела, как его встревоженное лицо озаряет улыбка.

— Ничего опасного. Это случается с молодыми женщинами, когда они выходят замуж.

Теперь-то мне кажется, что догадаться было проще простого. Но я не поняла, а спрашивать застыдилась. Трудно привыкнуть к тому, что твой любимый и твой доктор — один и тот же человек, да согласятся со мной все госпожи докторши. И до чего ужасно я поплатилась за свою робость и тугодумие!

На смертном одре вспомню этот час.

Я проснулась как от удара, или словно мне в лицо плеснули холодной воды. Кристофа не было рядом, и сразу, с первого мига, я знала: случилась беда, и мое хваленое предвидение ее не упредило. Вернее, чувство было двойным: непонятное облегчение, веселье, будто была вчера хорошая новость, и я помню о ней, хоть забыла ее саму — и нестерпимая тревога, такая, что впору вскочить с постели, неодетой бежать на улицу, только бы успеть —

Дьявольское серебро исчезло с моей руки. На безымянном пальце невинно розовел коралл, такой же, как у меня в серьгах. Сразу я поняла все, и еще прежде, чем умолкло бессмысленное слово «нет», безумием охватившее голову, — увидела на столе исписанный лист. Встала, не чувствуя пола под ногами, уже зная первое слово: «Прости...»

«Прости, моя любовь. Господь знает, как тяжело мне уйти, ничего тебе не сказав. Но, размыслив, ты поймешь, что иного выхода у меня нет, ведь ты не позволила бы мне сделать то, что я сделал. Я клялся быть тебе защитой и опорой, и потому не могу ждать, пока силы преисподней нанесут удар, равно как и допустить, чтобы ты подвергала себя страшной опасности. Прости мне еще одну вину: я понял, что в скором времени ты сделаешь меня отцом, и скрыл это от тебя, ибо не мог больше медлить с тем, что давно следовало совершить.

Ты уже догадалась, в чем тут штука. Ведь ты сама передала мне его слова: «Способ приобретения, искони свойственный царству тьмы, — честная и справедливая мена». Только бес может назвать честной мену, о которой знает заранее лишь одна из сторон, так или иначе, если кольцо передается из рук в руки, то этим путем. Надеюсь, перстень понравился тебе. Я мало смыслю в украшениях, но старался выбрать получше.

План мой прост и хоть поэтому должен сработать. Полагаю, что вернусь не поздней чем через восемь недель, и уж тогда мы с тобой вместе будем ожидать нашего сына — непременно сына, а дочку, так и быть, после! Что ты скажешь о том, чтобы назвать его в честь деда? Как-никак мы оба, и ты, и я, обязаны всем добрым и всем злым, что видели в жизни, никому иному как ему — твоему отцу, моему учителю.

Я заберу с собой Ауэрхана, дабы эта зловредная бестия не отравляла тебе жизнь. Дом принадлежит тебе, так же как и все, что в нем. Не вздумай жалеть золота, трать его легко, ни в чем себе не отказывай. Альберто навестит тебя. Я рассказал ему все, не открыл лишь, что кольцо, прежде чем попасть от доминуса Иоганна ко мне, было у тебя. Помни, Альберто — мой друг, и отказ от его помощи будет жестокой обидой. Проси его обо всем, что тебе будет нужно, он исполнит твои желания, как исполнил бы я.

Прошу, любимая, береги себя. Не думай о печальном, тебе этого нельзя сейчас. Ты знаешь, что я не затеваю игру, не имея надежды на выигрыш. Вот крест, что вернусь в самом скором времени. Твой непутевый муж говорит тебе: «До свидания».

Чернила высохли. Опоздала, бежать некуда. Кристоф не придет? Я одна. Опять одна.

Где-то рядом разбилось стекло. В комнату вбежала Янка, босая и растрепанная, такая же, как в тот вечер, когда стражники увели ее мать. Но ведь я не кричала? Не совсем еще обезумела? Нет, я не кричала... Девочка упала на колени возле стула, на котором я сидела, схватила мою левую руку с коралловым перстнем... и, запрокинув лицо в потолок, запричитала на своем языке! Так плачут в деревнях над покойником, и мне захотелось кричать, и, слава Богу, слезы потекли по моему лицу, жжение у сердца стало утихать. «А-а, пане Кшиштоф!..» — так Янка называла моего мужа. Больше я ничего не могла разобрать в ее плаче, кроме разве латинского наименования холеры (этим словом в ее родном краю проклинают и бранятся).

Но позвольте, позвольте... Я утерла слезы промокшим рукавом рубахи и взглянула ей в глаза. Янка сжала мою руку и другой рукой нежно погладила по плечу. Она знала, что должно было случиться? Знала про кольцо, и чье оно? Знала, что Кристоф ушел? Он говорил с ней?.. Нет, тогда бы она просто утешала меня, а не вопила бы в отчаянии, как я сама...

— Янка! Где Кристоф?! Ты знаешь?

Она ответила мне, страстно и в больших сердцах, да что толку, коли я не поняла ответа! И польская девочка поняла, что я не понимаю: пальчиком коснулась коралла в перстне, сказала «пан Кшиштоф», потом взмахнула рукой, указывая на весь белый свет сразу, и произнесла еще несколько слов, из которых я поняла одно — «дьябла». Diabolae?

Крайне любопытно. Она знает все, что знаю я, а может быть, и более того. Вопрос: откуда и каким образом она это узнала? Ведьмино отродье, как сказал тот стражник. Что ж, она сразу показалась мне не простой девочкой. Придется как можно скорее учить ее немецкому. Или, может, мне выучить польский? Сумел ведь Кристоф, отчего мне не суметь?

Кристоф вернется, конечно же вернется. Он обещал. Ох и выскажу я ему, что думаю о таких обманщиках, учениках нигромантов... Все будет хорошо, не может быть плохо. Я буду ждать и дождусь. Только и всего.

## Часть 3. ЧЕРТ

> «Вам я говорю об этом потому, что знаю: в некие времена мы с вами пребывали на более близких позициях, и вы плечом к плечу со мною и с подобными мне сражались на участке, где шла битва бойцов армии добра с бойцами армии зла».

> «Было дело, — безмятежно отозвался Вильгельм. — А потом я перешел на другую сторону».

> Умберто Эко. Имя розы.

> В стекле стал слышен нежной силы звон,
> Светлеет муть, сейчас все завершится.
> Я видом человечка восхищен,
> Который в этой колбе шевелится.
> Чего желать? Сбылась мечта наук,
> С заветной тайны сорваны покровы.
> Внимание! Звенящий этот звук
> Стал голосом и переходит в слово...

> И.-В.Гете. Фауст (пер.Б. Пастернака).

### Глава 1.

— Нет, нет! Нет-пожалуйста-нет! Господин врач! Не-е-е!...

Крик разрывает уши. Я умру, если он не прекратится, я умру, если не тронусь с места, но не могу пошевелить ни рукой, ни ногой, а она кричит и кричит...

Это сон, это только сон. Тьма льнет к самому лицу, как могильная земля. Сволочь сивобрысая, для чего он задвигает ставни?! Воров боится, в таком-то притоне, каков его двор... Ибо это постоялый двор, я приехал сюда вчера... Почему так темно, не может быть такой темноты!.. Господи Иисусе Христе, помилуй меня грешного... Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое... Я в страхе бормотал знакомые слова, отгоняя те, другие, которые ломились в мой разум. Я отшиб и обжег пальцы, разжигая свечу.

Она затеплилась, и я перевел дух, осознав себя не в склепе и не в застенке, а в самой обычной комнате постоялого двора (сколько таких комнат я перевидал и ни разу не испытывал страха, засыпая и просыпаясь в незнакомом месте, хоть и знал, что такое бывает с иными). Шерстяное одеяло на полу, вещи в изножье, среди них преспокойно дрыхнет Ауэрхан, зажав в кулачке рукав куртки. Дрыхнет — значит, я все-таки не кричал. Мне было известно, что люди во сне или в бреду говорят и за себя, и за тех, кто им снится.

«Господин врач!»

Потерпи, милая, потерпи еще немного...

Именно эти слова я говорил тогда, говорил по привычке, не задумываясь, какой дьявольской насмешкой они оборачиваются. Пока длится кошмар, слишком многое принимаешь как должное, а вспомнишь — и в пот бросает.

Я всегда считал ложью рассказы о призраках мертвых, которые тревожат убийцу десятилетиями, день за днем, до могилы. Год, ну два, когда субъект особо чувствителен, но далее слабеет сила если не совести, то памяти: глохнут голоса, образы заменяются словами, и снова можно жить — Бог милостив даже к недостойным детям. Я ни о чем не забыл, но и не вспоминал, и был уверен, что сумел защититься. Заблуждался, думая так. Беззащитен, как вскрываемый труп, как душа на Страшном Суде. Как те, там, обнаженные и связанные... Силам, насылающим подобные сны, противостоять невозможно, ибо они многократно превосходят мою. О какой защите говоришь, тварь земная? Защита червяку от башмака?..

Вот каково было учителю. Ну что ж, спасибо за предупреждение. Достанет хотя бы времени одеться. Разумеется, глупость, но умирать в исподнем не хотелось. Цезарь, пишут, тоже одергивал тогу, умирая от кинжальных ран... Впрочем, велика ли разница, в обрывки какого тряпья будут облачены разъятые члены, если случится то же, что в Пратау? Кто явится — звероподобный демон, одержимый зверь?..

Господом клянусь, я не сомневался, что доживаю свои последние минуты. Я уже слышал поступь палачей ада. Дрогнуло пламя свечи, скрипнули ступени внизу. Не будь я врачом, пожалуй, переполошил бы весь дом, людям на потеху... Я отыскал флакон со сгущенным настоем и отхлебнул прямо из горлышка. На вкус — коровье дерьмо, но вот поди же ты: силы преисподней отступили. Миновали еще несколько минут смертного страха, и потом... ничего. Ничего не случилось и не должно было случиться. Морок рассеялся. Душная комната, запах клопов и свечного сала. И перепуганный дурак, успевший натянуть штаны, но не куртку.

Я сам на себя взирал с отвращением. Дурак, одно слово. Цезарь умер, учитель умер, и мне вот тоже дурные сны... Правильно, скаль зубы, Вагнер, это у тебя лучше выходит, нежели готовиться к ужасной гибели. Трусить надо было там и тогда. Теперь поздно. Кошмар? Ну что же, если кошмар. Видения медицине неподвластны, и посмей сказать, что не заслужил подобной кары! По твоим грехам это не кара, а милость... Но сейчас, по окончательном пробуждении, мне мнилось одно, о чем я не хотел даже думать. На месте той девчонки была Мария. Я должен был узнать ее, и не узнал, и понял это лишь теперь.

Крестьянский сын снова вытащил из-за пазухи снятую было шапку, утер мокрое лицо, надел шапку и вздохнул, будто душа с телом расставалась.

— О-ох, Иисус-Мария, худо-то как... И что ж мне так худо?

— Гуляли? — спросил за спиной беловолосый школяр.

— Было дело, — с тоской ответил парень.

Хорошо ему, окаянному: едет на дармовщину, валяется в сене, ни тебе на дорогу смотреть, ни вожжи держать. И ни начальника над ним никакого, сам себе господин, а мне-то батюшка все скажет, как только в лицо глянет... И голова у доктора небось не болит...

— Доктор, а доктор?.. Ты лошадью править можешь?

— Давно не случалось.

— Ну ты сядь вместо меня, а я подремлю пока. Что же тебя даром везти.

— Ложись. Только если тряхнет на камушке, не обижайся.

— Ну ты не очень-то. — Парень засомневался, но уж так хотелось спать... — Ладно, ты как-нибудь... а я пока...

— На, хлебни.

— Что это?

— Не трусь, не отравлю. Полегчает.

— Бр-р, дерьмо какое, что это?.. Ох. Ох...

— Флягу отдай.

Парень свесился с воза — сойти уже не успел бы.

— Такая особая травка. По-немецки — баранец. Полегчало?

— Полегчало... Да ты что, нарочно, что ли?

— Нарочно, нарочно. Первое дело при перепитии. Теперь ложись-ка да спи.

— Ты, слышь, прямо все правь... а потом все налево... там часовенка разрушена, где повернуть-то... — но сено уже защекотало щеку, и паскудная тварь, которую школяр тащил с собой, пристроилась в головах перебирать волосы...

Спи, дитятко. Школяр несколько раз перехватил вожжи, вспоминая, как их держат, но ничего, вспомнил. Лошадка оказалась умницей, слушалась. Летнее солнышко припекало, бородатое дитятко храпело — к вечеру проспится. Вот и ладно. С похмельным возницей от тоски удавиться, лучше уж самому... Я почти не сомневался, что нечистый не станет торопить события. Все будет по правилам: мою судьбу я ношу на пальце, захочу — не потеряю. Он не откажет себе в удовольствии сначала побеседовать со мной. Я не сомневался, что все будет именно так, как я задумал. Днем. Ночи же выпадали такие, что я волей-неволей считал снова и снова, сколько же их осталось до конца пути. Должно быть, это действие кольца, и слава Господу, что я догадался избавить ее...

Я поступил правильно. Как же трудно было уйти, не поддаться на уговоры собственного сердца: никто, мол, тебя не гонит, ты все решаешь сам, почему бы не завтра, не следует уходить в спешке, подумай, не забыл ли ты чего сделать... Так я остался на один день, и был это день обреченного перед казнью. А на рассвете все повторилось снова: не уходи, можешь ты насмотреться в последний раз на нее спящую, отвести пряди, выбившиеся из косы, там, где за ухом пять родинок, три и две, как Кассиопея, крошечные, как те же звезды... А потом она открывает глаза, сонная, будто маленький ребенок... и второй миг — на детском лице проступает холодное упрямство, ожидание недоброго — должно быть, такими были французские принцы в заложниках у императора... и потом, когда замечает меня и вспоминает, где она...

Зря этот малый доверил мне вожжи, я пьянее его. Неладное со мной творится. Четвертый десяток разменял, и грежу наяву, и не могу не бередить воспаленную рану. А ведь ей выпало совсем иное утро семь дней назад. Читала письмо с неживым лицом, будто бы спокойным... Плакала, кричала? Выбежала в город?.. Нет, нет, она будет ждать, она мудра, моя любимая. Поверит мне. Не предугадывала обмана, но простит.

Только бы не узнала, о чем я умолчал. Этого нельзя простить. Нет ни единой женщины в мире, которая бы простила, и святая бы отвернулась. Ведь уйдет из дома, кольцо бросив на пол, будет скитаться, как та — ее несчастная мать... Уйдет, убежит, и ни Марта, ни Альбертус, ни паненка не удержат и не найдут... Ах, Вагнер, на беду ты родился и не помер во младенчестве!..

Что-то желчь расходилась. Спать надо ночами, а не чертей ловить. Все будет хорошо. То, что случилось с нами в этот месяц, не в песок же уйдет? Не для того являют нам рай, чтобы отнять надежду, но для совсем обратного. Помогай сам себе, и Господь не оставит. Знаешь ведь, за что вышел против нечистого? Знаешь. Она сидит на ложе, согнув колени, не укрытая ничем, кроме лоскутов разноцветного сияния, ибо солнце уже к западу, и витраж горит, и огненный лепесток скользит со щеки на грудь — вот странно, она совсем не стыдится своей наготы, это я стыдился своей...

Воз как следует мотнуло из стороны в сторону — правое колесо выехало из колеи и снова бухнулось в нее. Вот тебе любовные мечтания, сны и грезы, в твои-то лета. Казалось, давно уж тебя вылечили от глупости этого рода... В первый же месяц у доминуса Иоганна. Как сейчас вижу: некий никчемный сопляк с пылающими ушами, готовый провалиться сквозь пол, и сам доминус во всей красе первой своей старости, а на столе между нами — эта окаянная книжка в свином переплете, «Песни» Вальтера фон Фогельвейде. Голос, исполненный яда: «Мне неизвестно, какой уж он там миннезингер, да и не желаю я этого знать, но в медицине он полный невежда. А ты что делал в университете все эти годы? Учился вроде бы? И тебе неведомо, что есть эта самая «hohe minne» — что бы сие не значило на добром немецком, возвышенная любовь или как-то иначе — что она такое? Перераспределение крови, отливающей от головы и приливающей к иному органу, который я не поименую. Какое еще слияние душ? при чем тут души? Душами пускай занимаются богословы, а ты, я слыхал, в медики себя готовишь?!. То-то я гляжу, у тебя из рук все ползет. Не иначе, занят поисками души в некоем прекрасном девичьем теле, — верно?.. Ха. Ну, Господь с тобой. Этого, — цепкие пальцы брезгливо поднимают книжку за корешок, — чтобы я больше у тебя не видел. Отдай кому или брось в навозную кучу, как знаешь. А что до крови, отливающей от головы, — это страшная болезнь, но средство от нее у нас имеется, и будем мы, как учат те, кто поумнее нас, лечить подобное подобным. Непорочная дева тут не поможет. Ближе к вечеру пойдешь, куда я укажу. В деньгах ты расчетлив, лишнего не промотаешь, а если и промотаешь, невелика беда — наживем новых...»

Мне было пятнадцать, и слова учителя привели меня в смятение. Помнится, я едва не плакал, но позже — когда любовная тоска показалась нестерпимой и рассуждения были поверены опытом — все-таки пришел к мысли, что учитель по обыкновению мудр и прав, а кто этого не понимает, тот дурак. Любовь есть болезнь, отнимающая драгоценные часы нашей жизни, которые могли быть потрачены лучше — за книгой, в лаборатории или у одра пациента; любовные мечтания суть болезненный бред; а впрочем, бывают болезни и похуже, с менее приятными курсами лечения. Что до спасения души, то не лучше ли единожды согрешить на деле, чем десять раз — в помыслах, коль скоро тот и другой грех одинаково мерзостен? Благо тому, кто овладел искусством медика, сколь ясно для него многое, скрытое от простецов... Я гордился собой. А ее тогда еще не было на свете.

Славные шутки кто-то шутит с нами. Надо же, чтобы именно она, его дочь, лишила покоя старого дурака, с юности не знавшего любовных терзаний. Не стану клеветать на себя, не все мои любови покупались за деньги, но чтобы каждый свободный миг вспоминать движение, слово, все бывшее и небывшее, сказанное и несказанное — нет, не бывало так. Все-таки наваждение, дьявольское колдовство?.. Да ты и сам этому не веришь. Почему не веришь? Потому что мнится, что не может этого быть. Блестящее построение. А не много ли ты взял на себя, господин профессор?

### Глава 2.

Человек, опустивший на землю тяжелую ношу, почувствует, как кровь отливает от головы, так что он может упасть без памяти. Случается даже, что каменщик или рудокоп, оставив свой непосильный труд, умирает. Так и я. Нежданное счастье свалилось на меня — любовь, безопасность, честное имя, — и от всего этого я стала слабой. Теперь привычная ноша терпения и ожидания снова легла на мои плечи, и оказалось, что сил у меня еще довольно.

Впрочем, сравнима ли эта ноша с прежней? За мной не следили ненавидящие глаза. Рядом была добрая подружка, наплевать, что иноземка и ведьмина дочь. Мой милый, хоть и далеко, все же существовал наяву и во плоти, я ждала, когда истечет срок, названный им в письме, и каждый вечер после молитвы говорила с ним, как если бы он мог меня слышать. Наш сын уже заявил о себе теми знаками, которые были понятны и мне самой. У меня был свой дом, крыша над головой...

Странен был дом. Слишком велик для нас, словно платье здоровяка для заморыша. Я переселилась вниз, к Янке, подальше от пустой спальни, поближе к веселому огню очага. Вечерами мы сидели в кухне, там же и ели, и мылись, и спали в каморке за кухней — словом, занимали места не больше, чем подобает двум служанкам. Оттого, должно быть, казалось, что остальные комнаты заняты. Кем? Мертвым хозяином? Его приятелями, добрыми людьми, и недобрыми, и нелюдьми?.. Мне было страшно в сумерках проходить лестницей и сенями. Янке, кажется, тоже.

Первое огорчение мы пережили, когда к нам явилась Марта и спросила, дома ли господин Вагнер. Мне пришлось сказать, что муж уехал навестить друга и вернется не позднее чем через восемь недель.

— И месяца не прошло после свадьбы, а уж уехал, — сказала добрая женщина. — И дом на тебя оставил? Ну что же, твои грехи — твои молитвы. Будь здорова.

Что я могла ей ответить? Бездомная девка, которой господин профессор дал свое имя, живет теперь в Сером Доме и называется госпожой Вагнер, а сам он пропал неизвестно куда... Доводов в мою пользу у меня не было, я и сама себя казнила.

К счастью, в тот же день — на третий день после ухода Кристофа — к нам пришел господин Тоцци. Он поступил мудро, дав мне опомниться. Теперь я уже могла говорить о муже, сохраняя внешнюю благопристойность.

Господин Тоцци дал мне понять, что знает, каково то предприятие, ради которого Кристоф меня оставил. Он убеждал меня не бояться, клялся, прижимая ладонь к сердцу, что ужасы, которые народ сочиняет о Фаусте и его гибели, суть не более чем пустой вымысел, что не так страшен черт, как его малюют, что благородное стремление отомстить за учителя непременно увенчается успехом; рассказывал, что знает Кристофа многие годы и совершенно убежден: над этой душой демоны не имеют власти...

Слова его были трогательны и полны заботы, и мне стало стыдно. Днем раньше я в приступе отчаяния от этих нежных и дружеских слов могла бы покаяться в том, о чем не сказал Кристоф: что кольцо было моим, и мое проклятие, а не учителя, он пытается избыть. Но теперь я не сказала этого. Клянусь, что не от страха лишиться поддержки. Боялась другого: не повиноваться мужу, которого не было со мной. Он велел мне не говорить ничего, и я суеверно испугалась, что, поступив наперекор, спугну свое счастье, совсем как бывает с женами из сказок. Что поделаешь, любовь, отчаяние и надежда спокон веков были врагами логики.

Работать по хозяйству мне было решительно нечего, все делали Ада и Ханна. Я шила и ходила на рынок. Покупки не были тяжелы, да к тому же за мной следовала Янка с корзинкой — то ли чтобы мне было не так страшно на людях, то ли сама она боялась остаться без меня. В первые дни я напряженно вслушивалась, не шепчут ли обо мне, искала усмешки в лицах знакомых торговок: шустра ты, милочка, из служанок попала в госпожи; или: что, девонька, каково на одной перине с колдуном?.. Иногда слыхала такой шепот или думала, что слыхала, но открытого наглого вызова, какой потребовал бы ответа, не встретила ни разу. Видно, шепоты отшуршали в первые недели после нашей свадьбы, когда я не в силах была замечать их.

Рябой жене портного, что сшил мне свадебное платье, я еще месяц назад рассказала всю правду о себе — почти всю. Теперь она, должно быть, пересказала приятельницам, что я сирота из ученой семьи, пошла в служанки по крайней бедности, и что обвенчалась я с доктором в церкви, как положено добрым людям, а колдунам заповедано. Так или иначе, мясник и зеленщик здоровались с нами первыми, а приказчик в лавке, отмеряя синего сукна мне и Янке на зимние платья, наговорил нам столько любезностей, что, не будь он торговцем, мы бы в страхе убежали от этого пылания страстей.

После отъезда Кристофа Янка больше не притворялось бедной родственницей, взятой в дом из милости, но все же превращение из беглянки-иноземки в богатую горожанку, «молодую госпожу», как звали ее Ада и Ханна, порядком ошеломило девочку. Она слушалась меня во всем и вела себя до странности тихо, даже тогда, когда мы были с ней вдвоем, и песенки свои напевала чуть слышно.

Досуга у нас с ней отныне было довольно, и мы прилежно занимались немецким. Трудное дело учить язык, когда учитель не понимает ученика! Я накупила на рынке лубков и книжечек с нравоучительными картинками. Жены, мужья, черти и украшения были там представлены в избытке, и я уверилась: Янка знала мою историю. Я спрашивала, откуда она знает. Но для ответа у нее явно недоставало слов, выученных по нашей хитрой методе; к тому же Янка употребляла спряжения как бы наугад, путала второе лицо с третьим, и я не всякий раз была уверена, то ли она говорит, что хочет сказать. Поняла я одно: Кристоф ничего девочке не рассказывал.

Итак, я более не делала черную работу, а будто высокородная дама, часами просиживала у окошка с шитьем. Мне нужны были рубахи и платье на зиму, все теплое, но самое простое — помня о том, какова я стану месяцев через пять. И словно эти сумрачные зимние вечера уже наступили, меня томила страшная сонливость. Зато дурных мыслей больше не было, я ожидала мужа так спокойно, будто он и впрямь поехал навестить друга; думала о том, как явлюсь перед ним в этом синем платье и буду ли еще нравиться ему. Думала о нашем ребенке: то мне представлялось, что это непременно будет сын, и я видела его уже юношей, в университетской мантии, и воображала, как он третьим сидит с нами за столом и смеется шуткам отца; то, наоборот, видела, как маленькая девочка цепляется за мой палец и тянет к разноцветным пустякам в ящике у коробейника, и мне приходится развязывать кошелек... О, моя-то дочь не будет горько плакать о стеклянных бусинах, которые стоят три гроша!

Впрочем, даже о тетушке Лизбет я вспоминала не так, как всегда. Пока я втыкала иголку и продергивала нить, на ум приходило давно забытое, почти небывалое. Например, солнце из окна, высокий стол — такой высокий, что я, должно быть, очень мала. На столе лежат яблоки, рядом женщины с закатанными рукавами, в руках у них ножи. «Ой, кто пришел!» — говорит звонкий голос. — «Помощница пришла!» — «Эй, Лизбет, вот твое чадо!» — «Мамочка Лизбет!» Все смеются, и я улыбаюсь. Мамочка Лизбет, так и я ее звала. Меня берут под мышки, сажают на лавку, перед моим носом плошка с яблочными дольками. «Мой котенок маленький, погоди, дай ручки вытру...» Лицо Лизбет, совсем не злое и не страшное; чистое, застиранное полотенце, палец в яблочном соке прижимает мой нос, кусочек яблока тычется в губы... Сколько мне было — два, три года? Ведь мы с ней любили друг дружку. Что же потом с нами сталось?

За размышлениями и мечтами я позабыла о более важных вещах. В одно прекрасное утро меня пожелал видеть некий человек, совершенно лысый, зато бородатый, и отрекомендовался Фогелем, управляющим господина доктора Фауста. Тут-то я и узнала заново то, о чем по дурости забыла: что кроме дома, библиотеки и добра в сундуках мой супруг получил по наследству крестьянское владение ценой в 600 гульденов наличными деньгами и 1600 гульденов оброчных платежей. Сотни и тысячи запрыгали у меня в голове — считать такие деньги я совершенно не умела, но со всей важностью и невозмутимостью, на какие была способна, ответила, что согласна оставить господина Фогеля на должности управляющего, разумеется, если господин Вагнер не будет против, и кивнула головой в ответ на известие, что в этом году нам ничего не причитается — с одной стороны, падение цен на ячмень, пшеницу и овощи, а с другой, помощь больным и погорельцам, расходы на похороны предыдущего владельца... Я спросила только, не знает ли досточтимый господин, как приобрел предыдущий владелец эти земли и оброки.

Оказалось, господин Фогель знает. Господин доктор Фауст получил все это по наследству от своего дядюшки, Пауля Фуста из Виттенберга. Впрочем, господину доктору отчего-то долго не удавалось доказать свои права, посему деньги, собираемые с имения, сперва ложились в другой карман, затем почти целиком уходили на тяжбу, а прекратилась эта тяжба лишь два года назад, со смертью второго племянника досточтимого Пауля Фуста; мои же и моего супруга права неоспоримы и сомнению не подлежат.

Что ж, я так и думала, что имя Faustus он получил не при рождении, — слишком уж оно латинское для немца, — но взял его сам, наподобие тщеславного оратора, о котором писал святой Августин, и по сходству с подлинным именем назвавшись «Счастливым», «Удачливым». Верно сказано: не именуй себя счастливцем прежде смерти.

Господин Тоцци, когда я пересказывала ему беседу с управляющим, хмыкал и барабанил пальцами по столу и наконец сказал, чтобы я, как только этот человек придет снова, сейчас же послала за ним. Я спросила его, что я сделала не так, и получила в ответ повеление ни о чем не беспокоиться. Тогда-то я поняла: нового платья и золотого колечка недостаточно, чтобы преобразить безродную Марихен в докторшу Вагнер, хозяйку Серого Дома. Если я не хочу оставаться служанкой, забравшейся в господские покои, мне следует хорошенько задуматься над тем, как себя держать и что говорить.

Когда день спустя Ханна пришла и сказала, что меня желает видеть господин, не тот, что был давеча, а другой, я у рукомойника смочила ладони и пригладила волосы, чтобы ни один завиток не выбился из-под нарядного чепца. Затем встала перед зеркалом и сказала своему подобию: ты супруга доктора медицины, профессора университета, этот дом принадлежит тебе, ты принимаешь незваного гостя. Женщина в зеркале, вняв моим словам, распрямила плечи, подняла голову и сомкнула губы. Так-то лучше. Стараясь не спешить и не слишком высоко подбирать подол, я сошла по лестнице.

Он поднял голову на звук моих шагов, затем поклонился и учтиво меня приветствовал. Я указала ему на кресло. Как будто все правильно?.. А, нет, не все.

— Прошу вас, мой господин, назвать ваше имя, ибо оно мне неизвестно.

— Мое имя Хауф, ваш покорный слуга. Я доктор права и в качестве такового консультирую городской суд.

Худощавый, лет под пятьдесят; волосы не острижены, а почти достигают плеч, хотя красотой и густотой не восхищают. Одет в короткую коричневую мантию и черные чулки; плосконосые башмаки шиты по последней моде. Доктор права, говорите? Консультируете суд? Неужели господин Фогель ошибался, называя наши права неоспоримыми, и начнется новая тяжба из-за земель господина Фуста?

— У вас дело ко мне или к моему мужу?

— Господин Вагнер в отсутствии, — полувопросительно сказал он.

— Это так, — подтвердила я. — Вы хотите говорить со мной?

— Именно с вами.

— Как вас понять?

— Я заранее прошу у вас прощения, госпожа моя, если мои слова взволнуют или огорчат вас, но я действую по велению долга. Надобно знать вам, что моя специальность — процессы о лжеучениях и колдовстве...

Он перекрестился. Я тоже перекрестилась, внутренне холодея: ну вот оно. Что же мне сказать теперь? Только виновный, услышав угрозу, притворяется равнодушным, значит, надо выказать удивление и страх? Нет, ведь я живу в доме, о котором болтает весь город, угрозы должна была слыхать и раньше. Значит, не удивление и, пожалуй, не страх, ведь я знать не знаю о том, что невинного могут тоже осудить. Досада и оскорбленная гордость.

— Так чего же вы хотите именно от меня, господин доктор? — спросила я, задрав подбородок и выделив слово «именно».

— Я вторично прошу извинения, что заговорил о таком предмете, — смиренно сказал он. Нарочитая умеренность голоса и манера держать ладони обращенными друг к дружке не соответствовали одежде и длинным волосам. — Но для вас, скорее всего, не осталось тайной, кому принадлежал прежде вот этот дом и кто отказал его вашему супругу.

— Его друг и бывший учитель, которого некоторые называли колдуном и нигромантом, а иные обманщиком и шарлатаном?

— Точный ответ, госпожа моя, совершенно точный ответ. Добавлю только, что и сам он во всеуслышание называл себя братом нечистого и повелителем демонов.

— Это поистине страшно и омерзительно! И что, он был осужден?

— Несомненно осужден Господним судом, а что до земного, скажу вам, что мы неоднократно пытались заключить его в тюрьму и начать процесс, но он всякий раз ускользал.

— Так вы собираетесь судить его теперь, после смерти?

— Это было бы только осуществлением справедливости Господней. Затем я и осмелился беспокоить вас, что нам нужна ваша помощь, помощь доброй христианки.

— Какого рода помощь? — Меж тем я быстро соображала, о чем он говорит. Что они могут сделать мертвому? Сжечь на площади чучело колдуна? Конфисковать имущество!.. Даже и в том случае, если оно завещано и передано по наследству? Этот дом... — Ведь я ни разу не видала того, о ком вы говорите. Я прибыла в ваш город после его смерти.

— Ужасной гибели, госпожа моя! — Он перекрестился, я также. — Вот видите ли, чтобы вынести приговор, нам нужны доказательства, весомые и зримые...

— Доказательства? — Я не смогла скрыть удивления. — Но разве у вас их нет?!

— Не то чтобы нет, конечно же есть, но... видите ли, для вынесения приговора нужно нечто, способное... — Он встряхнул гривой, как бы в затруднении.

Бред сивой кобылы. Некто во всеуслышание именует себя чернокнижником и подписывает так свои письма, хвастает направо и налево, берет деньги у дворян и князей в уплату за колдовство, вся Германия поет песенки о его чародейских подвигах, и теперь мне говорят, что им недостает доказательств! Будто бы я не слыхала, как попадают к ним на дыбу за слово, не в пору сказанное, или за волдырь, вскочивший у соседки на носу!

— ...Наконец, мы не можем уподобиться папистам. Наш суд — правый суд, и никто не должен усомниться в его правоте.

— Смею верить, никто не усомнится. Но я повторю мой вопрос: какой помощи вы желали бы от меня?

— Позволения осмотреть этот дом.

Дура, дура, могла бы догадаться! Но удивление и замешательство мое было настолько явным, что господин Хауф заговорил снова.

— Моя дорогая госпожа, вы не должны понимать меня превратно. Но посудите сами, зло должно быть искоренено мастерами в этом деле, и чем скорее, тем лучше. Кто знает, какие мерзости он готовил тут втайне от всех; вам ли, молодой женщине, разобраться в его книгах и снадобьях, которые ведь все еще тут, в этих стенах, не правда ли?.. В то же время ваш супруг, и о том знает весь город, был крайне к нему привязан и посему может воспрепятствовать следствию, лишь бы чернокнижник избежал бесчестия. Но вам-то, моя дорогая, тот негодяй никем не приходится, и вы бы могли, приняв разумное решение, избавить супруга от нужды ввязываться в эту историю, навсегда пресечь все кривотолки, связанные с его честным именем...

— Вы хотите осмотреть мой дом? — спросила я его. — Быть может, также и меня самое — нет ли на мне дьявольских знаков и не чересчур ли белы у меня колени? Скажите сразу, господин доктор, что еще вам угодно?

— О, простите, дорогая госпожа! Я ни в коей мере не хочу сказать, что вы можете быть в чем-то повинны — вы, незнакомая с проклятым чародеем. Но именно поэтому я уповаю на вашу помощь. Будучи верной дочерью церкви, вы не имеете причин отказать мне, равным образом и я не имею причин подозревать вас.

Яснее некуда: мой отказ будет уликой вины, а согласие очистит от подозрений. Сколько я ни думала в последние месяцы о том, как это случится, а на деле не успела даже толком испугаться. Поджилки затряслись, да где-то внутри, в груди словно задрожала толстая струна, но голова была ясная, и чувствовала я только холодную ярость.

Положим, я дам согласие. Ты с твоими присными осмотришь дом и, уж конечно, что-нибудь да найдешь. Не Рейхлина, так других евреев, не евреев, так арабов, не магию, так хулу на веру. Снимет ли это подозрения с меня и мужа? Навряд ли, особенно если найдешь подозрительное в записях, сделанных рукой Кристофа. Ты востришь зубы на этот дом и сундуки с золотом, о которых говорит молва. У колдунов нет наследников: клады Фауста пойдут куда положено по закону, и тебе достанется малая доля, а мы будем рады-радехоньки, если останемся живыми и свободными. Так ты придумал, но так ли оно выйдет?..

— Вот видите, мой господин, какую задачу вы мне задали, — сказала я с кроткой улыбкой. — Вы призываете меня исполнить мой долг и в то же время даете понять, что мой муж на это не согласился бы и что мое решение его огорчит. Как это связать со словами Священного Писания?

— Очень просто, госпожа моя. Сказано: «Жена да убоится мужа», но сказано и другое: «Враги человеку домашние его». Повиноваться мужу следует лишь там, где это равняется повиновению Господу, в иных же случаях допустимо и даже необходимо поступать не по его воле, для его же блага. Я сам не поколебался бы, спроси меня Господь: готов ли я для вящей славы Его осудить собственного брата? Разве ответ не очевиден?

— Ваши слова темны для меня, господин доктор. Вы толкуете Писание как ученый человек, я же всего только женщина. Но я скажу вам вот что. Я не отдала бы своей руки злому человеку. Если бы в этом доме было что-то богопротивное и опасное, господин Вагнер не жил бы здесь и не поселил бы здесь меня. Я не соглашусь на ваше предложение, покуда не увижусь с моим супругом и не спрошу его мнения.

— Мне жаль, что вы так упрямы и невнимательны к моим аргументам, — проговорил господин Хауф, встав с кресла и не глядя на меня, и я тотчас принялась перебирать в уме собственные слова, ища, какую ошибку допустила. — Ибо я говорил с вами только для вашего блага. Не думаете же вы, что Господь нуждается в наших ничтожных усилиях — это мы, напротив, нуждаемся в нем. Я давно знаю господина Вагнера, мы были с ним коллеги и друзья, и не могу выразить, как меня опечалили некоторые прискорбные перемены... Впрочем, блудному сыну до поры до времени не поздно вернуться. Всего вам наилучшего, госпожа моя. Если вдруг передумаете, не сочтите за труд разыскать меня.

Как скоро он ушел, я присела на скамью и спиной привалилась к стенке. Что такое он говорил о Кристофе? Угрожал, но чем — обвинениями? И с какой стати этот судейский называет Кристофа коллегой? Где-то учились вместе? Разве только на младшем факультете, а «прискорбные перемены» — не иначе как поступление на службу к Фаусту-старшему.

Что самое главное и неотложное? Что он может прийти снова и обыскать дом, не спрашивая моего согласия. По правде говоря, непонятно, зачем ему это согласие вообще потребовалось. Для того, в самом деле, чтобы облегчить мою участь? Что же, и среди судейских бывают добрые люди, но пусть его поберет черт с его добротой. Вставай, Мария, и поднимайся в библиотеку. Кто знает, сколько у тебя осталось времени. Нельзя жить в доме, в котором находится неизвестно что, способное привести тебя в застенок. От чего-то, быть может, лучше избавиться сразу.

В иные комнаты, запертые замками, от которых не было ключей, я не входила еще и сама, и это было плохо. Господин Хауф сумеет отыскать ключи, и горе мне, если там окажется что-то непотребное. Не ключи, так отмычки... Отмычки?!

Торопливым шагом я поднялась наверх, в библиотеку, придвинула табурет к балке и влезла на него. Мешочек с железными мелочами висел на своем гвоздике. Кроме той штучки, которой я отпирала подвальную дверь, там были еще две похожие на нее, поменее размером.

### Глава 3.

В этом городе родилась и выросла моя любимая. Здесь все говорили как она, и всякий раз, услышав этот говор, я радовался, словно монетку нашел. Тут жил доминус Иоганн — в этом или в том трактире? Спросить ли кого о семействе Брандт, об отравленной старухе и безумной дочери? Люди постарше могут их помнить, и неплохо бы увериться в том, что нечистый не лгал (если он не лгал), но какую назвать причину расспросов? Пристойная причина не приходила на ум, и я пока что решил поговорить не со стариками, а с молодыми.

Отыскать студентов в трактире было проще простого, и были среди них медики, охочие до дармовой выпивки, и легче легкого они поддались на мои пространные и высокомерные рассуждения: мол, занимаюсь много лет лечением умоисступленных, рассказал бы немало интересного, но опасаюсь, что трудно будет понять меня тому, кто по молодости лет не наблюдал ни единого случая... Захожего умника живо поставили на место: это мы-то не наблюдали?!

Не более месяца назад здесь же в университете деревенщина-студент, бездарь и тупица, что учился благодаря щедротам богатого незаконного отца, впал в помешательство. Началось с малого и в один день пришло к кризису. Бедняга ни с того ни с сего побранился со своей подружкой, в трактире ввязался в драку из-за другой девчонки, принялся ее целовать, хоть она сидела с другим, получил славный удар по голове, был оглушен, а очнулся вовсе безумным. А именно: раз за разом оглядывал себя и смеялся, как дурак; спрашивал у всех, знают ли они, как его зовут; вдобавок оказалось, что он напрочь забыл все, что делал в течение прошедшего дня. Диагносты из числа университетских докторов определили четыре причины умоисступления. Первой назвали чрезмерные умственные усилия, непривычные для неокрепшего мозга: глуповатый паренек, желая поразить наставника и подняться во мнении товарищей, попытался вызубрить за одну ночь всего Катулла. Вторая причина выплыла из плаксивых признаний студентовой подружки, прехорошенькой девчонки, что служила в доме доктора Майера, наставника по латинской пиитике. Девчонка, как это свойственно их полу, целовалась с беднягой, а чуть он об ином — подол подхватит и бежать. Вот и добаловалась: о вредоносном влиянии, какое оказывают переполненные тестикулы на рассудок, писали еще греки. Третьей причиной стал злополучный удар пивной кружкой, четвертой же и решающей — неумеренное пьянство, которому предался пациент в дни, предшествовавшие болезни.

— Весьма интересно, — сказал я. — Позвольте мне взять свои слова обратно, потому что ваш случай поистине занимателен. Но вы не сказали, каков был диагноз: воспаление мозга?

— Диагносту мозговой болезни надобны сверло и пилка! — зычно, на весь зал, возгласил мой юный собеседник и показал, для чего они надобны, на голове приятеля. Приятель пихнул шутника в бок, остальные заржали, за соседним столом перекрестились. Я вежливо улыбнулся: были молоды — сами так шутили. Правда, не в людных местах, а только среди своих... — Но вы правы, доминус доктор, воспаление наиболее вероятно. Счастье для малого, что мы поторопились сделать компрессы. Все прошло бесследно.

— Что же, и память вернулась?

— Память-то не вернулась... или, может, сейчас уже вернулась, не знаю. Но теперь он в своем уме. Умней не стал, но какой прежде был умишко, весь опять при нем. И вина больше не пьет, совсем! Боится.

— А эта самая Кетхен, что она? — спросил приятель. Рассказчик усмехнулся и сделал непристойный жест.

— Иисус-Мария! — завистливо взвыли напротив. — Знать бы раньше, что ей сущеглупые по сердцу!.. Михель, дружище, стукни и меня тоже, авось понравлюсь!..

Снова грянул гогот. Я расплатился и попрощался. Что следовало, я уже узнал. Катулл, Кетхен, драка в трактире, поцелуй — сонное видение, навеянное моей жене дьяволом, явилось и другим людям, числом не менее десяти, ergo это не было видение. Превращение действительно совершалось. Можно бы еще под пиво и тминный крендель расспросить этих веселых ребят, что за девчонку целовал их помешанный приятель, откуда она взялась и куда делась потом... Но я не решился, ибо сам не знал наверняка, что сделаю, когда они начнут рассказывать. К тому же были у меня и другие дела в городе.

Дом был заперт. Я нашел ее на заднем дворе, где она отдавала приказы служанке, вешающей белье.

— Я имею счастье видеть госпожу Хондорф?

Вопрос я задал ради приличия. Даже если бы мне не указали на этот дом, а я, допустим, встретил бы ее на улице, я бы признал ее тут же, показалось мне. И по рассказам Марии — этот чепец, словно приклеенный к волосам, отекшие веки, платье, надетое не на живую плоть, а на доску. А еще — потому, что понял теперь, от кого моя служанка научилась так прямить спину и шею, так раскрывать ледяные глаза и сжимать губы в ровную черту; от какой змеи шкурку надевает моя королевна, едва подойдет к ней враг: «Ты горько пожалеешь, путник, что побеспокоил меня»! Вот как мне было дорого любое воспоминание: даже скверное отражение в скверном зеркале... Впрочем, не к добру о зеркалах.

— Кто вы и что вам надобно?

Голос, терзающий ухо подобно визгу пилы, ненависть еще прежде первого моего слова смутили бы и отвратили любого, но не меня. Я глядел на нее с любопытством и торжеством, как на мерзкое чудище, более не опасное. Приятно помыслить, какой удар мне предстояло нанести этой твари, столько лет мучившей мою любимую.

— Мое имя Вагнер, доктор Вагнер из Виттенберга. — Я поклонился почтительно, как знатной даме. — Я пришел, чтобы говорить с вами о Марии, вашей приемной дочери.

— Моей дочери? — На письме не передать, каким ядом были напоены эти два слова. — Хорошо, но что же с ней приключилось?

— Мария оказала мне великую честь, согласившись стать моей супругой.

Так! У нее захватило дух от ненависти, я видел, как ее кровь мешается с желчью, темно-багровыми пятнами проступая на щеках.

— Вы ошиблись. Я не дам вам ни гроша.

— Прошу извинить, вы превратно истолковали мои намерения. Я был бы неблагодарнейшим из людей, если бы потребовал доплаты, получив сокровище. Единственное, чего я желаю, — известить вас обо всем, дабы вы не тревожились, и смиренно испросить прощения за то, что перед свадьбой мы не получили вашего благословления. — Она покраснела еще больше и вцепилась ногтями в шнуровку на груди, но гордой осанки не утратила. — Госпожа Вагнер говорила мне о вас...

— Вы воистину добрый христианин. — Голос ее теперь был тих и колебался опасной дрожью. — Не каждый, взяв в дом блудницу, назовет ее сокровищем.

— Любезнейшая моя госпожа Хондорф, — отвечал я ей в тон, — вы говорите страшные слова, которые мой разум отказывается понять, ибо я взял в жены невинную девушку, а никак не блудницу. Не к лицу той, кто сделала столько добра моей Марии...

— Добро не пошло ей впрок. — Змея улыбнулась. — Она обманула вас, господин доктор.

— Видит Господь, мне странно слышать столь жестокие речи, и притом несправедливые. Присутствие девушки мешает мне высказаться с той же ясностью, с какой говорите вы, но я не мог обмануться, ибо я доктор медицины. Поверьте, что обмануты вы, а не я. А коли так, мне хотелось бы узнать, кто наветчик, посмевший обвинить мою жену в столь ужасном грехе.

Прислуга молча переводила круглые глаза с меня на хозяйку; выстиранная и выкрученная юбка в красной руке свесилась до земли. Верно, она и была Амалия, за которую Мария таскала дрова и воду. Из платья, что было на этой корове, пожалуй, получились бы два платья для Марии.

— Из ученых господ выходят дураки-мужья. Наветчиков я устану перечислять, а вам их всех не переколотить — палка расщепится. Все в трактире ее видели, с конюхом и со студентом, и с другим студентом, да кто знает, сколько их было. Если сдуру хотите верить ей, так лучше уезжайте из города!

— Уж верно, по трактирам я ходить не стану: пьяные речи подобны словам умалишенных, и никому не посоветую полагаться на них. Того, о чем вы говорите, любезнейшая моя госпожа, быть не могло, заверяю вас в этом своей честью и добрым именем. Я вижу, сколько горя причинило вам легковерие, как вы печалились о беде, постигшей вашу воспитанницу, но клянусь вам, что ужасное известие было гнусной ложью, и умоляю больше не печалиться и не повторять несправедливых обвинений.

На сей раз она ничего не ответила. Краска сходила со впалых щек, а если бы взгляд человеческий был и вправду подобен солнечному лучу, я в этот миг почернел бы и обуглился. Похоже на то, что приглашенну к обеду мне не быть.

— Не смею больше отрывать вас от трудов, и с тем прощаюсь.

Я снова раскланялся, совершив весь набор телодвижений, предписанных высокой учтивостью, и повернулся, чтобы уйти. Но не пришлось, ибо девичий голос завопил у меня за спиной:

— Хозяйка! Госпожа Лизбет! Вам худо, что ли?! Ай-я-яй, да что же это делается!..

Амалия, бросив мокрую юбку мимо корзины, обеими руками поддерживала хозяйку под мышки; та с раскрытым ртом оседала на землю. Я подбежал к ним.

— Ай-я-яй, беда-то! Это все вы с вашими речами, она-то говорила, что Марихен стражники увели! Ой! Ой! Дом-то заперт, а ключи у нее, вот они... Ай, нет, я вам их не дам! Она меня со свету сживет! Ой, вы тут с ней постойте, а я за лекарем сбегаю! Вон лавка под липой! Ой, беда-то!

В целом верная служанка не выглядела очень огорченной, хотя испустила еще три дюжины жалобных воплей, прежде чем унеслась. Таким образом добрейшая госпожа Хондорф оказалась у меня на руках — в прямом значении этих слов, ибо она вовсе лишилась чувств, и пришлось подхватить ее под коленки.

Она была чуть тяжелее моей Марии. Не знаю, как у других, а в моей жизни случается, что иная минута повторяется дважды, немного измененная, но все та же, будто цитата с искажением. Тень от древесной кроны, скамья под ней, восковое, внезапно поблекшее лицо... Я нес на руках мою жену, постаревшую, умирающую, русые волосы перемежались с седыми, черты заострились; чепец сполз набок, и я увидел пять родинок за ухом, там, где височная кость проступает под кожей...

Я выругал себя за дурацкие мысли, бессмысленно-мрачные, от коих зарождаются ларвы и иные эфирные духи, приносящие зло тому, кто нам вот этак припоминается. Надобно себя держать в узде. Ничего удивительного, если и есть между ними сходство: она же Марии тетка... Громы небесные, что за бред ты несешь — Мария ведь подкидыш!..

Новая мысль была безумнее предыдущей, я боялся это произнести даже про себя и, забыв о долге врача, тупо разглядывал обмершую, пока не послышались шаги.

— Здесь она, господин доктор, а вот и этот, который сказал про Марихен...

Тот, кого привела служанка, был выше меня на голову, худ и бородат, широкими шагами едва не перегонял бегущую Амалию, и докторской мантии не носил, обходясь лишь сумкой с инструментами. Ну, к кому еще могла побежать девица, как не к соседу?..

— Доктор Майер?

Он оглядел меня, подняв брови.

— Это мое имя, а вашего не знаю. Что приключилось с госпожой Хондорф? Надеюсь, ничего опасного?

### Глава 4.

Библиотеку я осмотрела тотчас же, но должна была себе признаться, что пользы от моих усилий немного. Не отыскав реестра книг, я не знала даже, сколько здесь томов. Я насчитала двенадцать сундуков и еще сорок полок, на которых книги стояли в ряды. Огромные сундуки были поставлены один на другой, и содержимое нижних навсегда осталось для меня тайной. Те, что стояли сверху, я отмыкала легко. Безалаберным хозяином был мой отец, но и вправду хорошим слесарем.

В одном сундуке я обнаружила фарфоровые блюда, тарелки и большие кружки, ни разу, как видно, не стоявшие на столе. (А я-то покупала тарелки, стыдясь подавать свою стряпню на серебре!) В другом была стеклянная алхимическая утварь, покрытая неотмываемой копотью и переливчатыми пятнами, а также и новая, гладенькая, как пузыри на воде. обмотанная чистой ветошью: колбы с тонкими горлами, трубки, изогнутые разнообразно и хитроумно, круглые куски стекла, плоские чаши и совсем непонятные предметы вроде слитков неизвестного металла. В остальных действительно были книги.

Книги... Конечно, сам доктор Лютер говорил, что князю надлежит повиноваться жизнью и имуществом, но если он прикажет выкинуть книги, надлежит назвать его тираном. Но ведь сей текст имел в виду князя, который велит убрать долой именно книги Лютера. А как следует судам решать относительно всех других книг и их читателей — в точности не известно.

Теперь я поняла, почему доктор права так спокойно оставил меня заметать следы. Только на то, чтобы жечь их в печи одну за другой, не открывая переплетов, уйдет неделя, и всю эту неделю из трубы будет валить черный дым (теплыми-то днями!), а Серый Дом насквозь просмердит горелой кожей. Вероятней же всего, что недели в запасе у меня нет. А если разбираться в книгах, искать самое опасное... Что же тут самое опасное? Латынь, немецкий, греческий; неизвестные мне языки — из латинских букв складываются непроизносимые слова; арабские буквы, словно отпечатки с досок, проеденных древоточцем; еврейские буквы, как сборище левшей; таинственные знаки, вовсе не похожие на буквы, однако же выстроенные в слова и строки... Горе тебе, Мария, твоей учености тут маловато.

Вот старый залистанный немецкий том, «Книга об огненном деле». Потеха с разноцветными огнями для забавы богачей и бедняков. Никакой магии, ясно сразу, а напротив, вполне честное ремесло. Правда, можно спросить, на что это ремесло порядочному доктору медицины... Латинская книга, еще более древняя, — Мейстер Экхарт, смиренный доминиканец. Рассуждения о душе — scintilla animae. Не знаю его, но коли доминиканец, так уж вряд ли колдун?.. «De ludo globi» — «Об игре шаром», Николай Кузанский. Верно, тот самый, у кого планеты плавают, как корабли, любимец Кристофа. Наверняка колдун и враг веры. Георг Пейербах — кажется, это имя Кристоф тоже называл? Нечто о Птолемее, синусах и хордах, словом — астрономия и математика. Там, где нет математики, вроде бы все благопристойно, но эти знаки и буквы для меня не ясней еврейского, вдруг там-то и скрывается опасность? Иоанн Региомонтан, «Новая теория планет». Закладки через каждые десять листов. Ересь или нет, откуда мне знать?

Другая полка. Аристотель, отец всех наук, — это святое. «Афоризмы» Гиппократа, Гален — ничего подозрительного. Арабский том. Еще один. Арабские сочинения, переведенные на латынь, — Разес, «Всеобъемлющая книга по медицине», «Об оспе и кори», Абулказис, Авиценна, что-то из этих книг я читала. Медицина и только медицина, ничего опасного — за исключением того, что все эти мудрецы мусульмане и язычники.

Стол, за которым работал мой муж. Тут все еще лежали несколько томов Иоганна Рейхлина: «De verba mirifico», «De rudimenta linguae hebraicae». Иудей он или нет? Тогда он был оправдан и возвышен императором, и сторонники истинной веры сплотились тесней, защищая его. Однако не переменилось ли что-нибудь с тех пор и не найдена ли за ним неоспоримая вина? Каббалистика, магия чисел и слов — предмет опаснейший, это бесспорно. Да и ежели вспомнить самые недавние высказывания доктора Лютера о евреях...

Под переплет трактата о еврейском языке была вложена стопка листов. Я узнала руку Кристофа, его мелкий почерк, не менее родной, чем голос. Столбик из коротких строчек. Перечеркнутые еврейские буквы. Магический треугольник «абр-кадабра», записанный латынью: Кристоф рассказывал мне, как однажды попытался изготовить такой амулет, долженствующий, по уверению магов, исцелять лихорадку, и потерпел полную неудачу. Треугольник пересекают линии, под ним неоконченные подсчеты. Греческая ссылка, латинское имя Пифагора, рядом по-немецки: «Гром разрази, при чем тут Пифагор?» Слева странный значок, обведенный несколько раз и тоже перечеркнутый: то ли астрологический символ Девы, то ли немецкое «М».

В сундуке, что стоял под столом, были, по-видимому, собственные книги Кристофа. Там я нашла другие книги Николая Кузанского — «Idiotae» и «De docta ignorantia», Андреаса Везалиуса, «Большой лечебник ранений» Парацельса. Латинский сборник, посвященный искусству хирургии и написанный каким-то французом. Еще книга, судя по миниатюрам, тоже хирургия, но язык непонятный — французский или, может быть, английский. Маленькая затертая книжечка некоего Петера Лудера, доктора поэзии и медицины, с латинскими стихами в старом духе. Я перелистала пальцем страницы:

«У меня доброе намерение больше писать,

Но моя возлюбленная Таис вырывает из моих рук перо,

Запечатлевает на мне свой горячий поцелуй,

И поэтому откладывается начатая работа...»

Книжечку Игрока и обе книги Кузанца я взяла себе и сундук закрыла. Что я не буду жечь книг, я уже поняла. Безопаснее прикинуться незнающей, чем выдать себя, начав эту работу и не успев к их приходу. К тому же все во мне сопротивлялось повелению предать огню такие труды; я желала бы читать их, и ради этого едва не забывала о том, что нам угрожало. Я отложила в сторону только записи Кристофа и связку писем Фауста: пускай в письмах не говорилось о магии, но «куманек» упоминался неоднократно. Затем покинула библиотеку. Дом был велик, и неизведанной оставалась еще порядочная часть.

### Глава 5.

— Ничего опасного. Божьей волей, у почтенной госпожи отменное здоровье, — проворчал господин Майер и поднял рюмку с душистой настойкой; я ответил тем же — нельзя обижать хозяина. Докторша оставила нас, мы сидели вдвоем за маленьким столиком у окна. Покинув одр больной, доктор Майер позволил себе отчасти отступить от правил благопристойного поведения, предписанных врачу Гиппократом. — Переруби змею пополам... Кхм. Я полагаю, причиной обморока стало сильное волнение.

Он снова воззрился на меня. Я уже успел ему сказать, что Мария жива и ей ничто не угрожает, что она находится в Виттенберге, и я — ее муж. Теперь учитель моей любимой, судя по выражению его лица, задавался вопросом: а кто, собственно, таков этот наглец, посягнувший на дитя моего духа? Достоин ли он ее руки хоть в малой мере? И как, наконец, это могло случиться?

Я рассказал ему все, произведя в уме необходимую операцию вычитания и ни словом не упомянув нечистого. Мария стала жертвой обманщика, посулившего рассказать ей об отце и матери, обманом была задержана в трактире, еле вырвалась и, боясь вернуться к благодетельнице, бежала из города с благочестивыми странниками. Таким путем она попала в Виттенберг и там нанялась на службу ко мне.

— Совершенно случайно я догадался, что она знает латынь, и заговорил с ней о том, где она жила и чему училась, и был потрясен ее умом и познаниями. Соглашусь с вами, если вы скажете, что я не стою ее.

— Это лучше, чем все, о чем я думал. — Господин Майер глубоко вздохнул и отвернулся от окна. — Вы врач, и вы, говорите, любите ее... Вагнер из Виттенберга ваше имя? А не вы ли, по случаю, произносили речь в Маульбронне пять лет назад, за Везалия и против Сильвия?

— Вероятнее всего, это я. — Пустяк, а до чего греет душу. — Вы там были?

— Не был, но видел тезисы: «Если глупец избегает порока, впадает в противный».

— Вы тоже любите Безумца?

— Я считаю, что он разумен и прав. — Господина Майера несколько покоробила игра слов «Vesalius — veasanus», употреблявшаяся чаще врагами, чем друзьями.

— О, несомненно. Жаль, не все это видят. Но дурак, который осмелился утверждать, что строение человеческого тела Божьим попущением изменилось за века, прошедшие от Галена до нас, — лишь бы не признать ошибок Галена, — это король дураков. Я не мог оставить его в покое, ведь он по дурости впадает в ересь, нет?

— Слишком именит для еретика.

Мы рассмеялись и выпили по второй.

— Но отчего же она не посоветовалась со мной, перед тем как уйти?

— Смятение чувств, — туманно пояснил я. — Надежда и потом разочарование, — слава Господу, что у нее достало силы духа спастись от этого человека! — но потом она боялась вернуться, ведь он задержал ее своими россказнями, пока не погасли огни.

— Кто был тот мерзавец?

— К сожалению, этого мне не удалось разузнать. Он называл себя Шварцем, и кое-кто в вашем городе его помнит, но никому не известно, кто он и откуда.

— Шварц... Имя вроде «Кай, Тит, Юлий» — любой человек. Жаль, ибо он заслуживает сурового наказания. Он говорил что-то о родителях Марии?

— Рассказал обычную историю о девушке, обманутой и брошенной любимым, в подробностях путался и, возможно, врал от первого до последнего слова. Имя госпожи Брандт вам ничего не говорит?

— Госпожа Брандт... Нет, не припомню. Кто она?

Я объяснил и затем спросил:

— Скажите, досточтимый коллега, а вы сами ничего не знаете об обстоятельствах ее рождения?

Господин Майер молча покачал головой.

— Но хотя бы о том, как госпожа Хондорф ее удочерила? Вы же соседи?

— Досточтимый коллега, откуда же мне знать?! Стыдно сказать, я даже не помню Марию во младенчестве. В год ее рождения я готовился в университет и по первому разу читал Овидия и Горация Флакка, спасибо покойному батюшке; я света белого не видел из-за латыни, шел ли по улице или сидел за столом — на булыжнике и на скатерти прыгали латинские литеры. И так я был увлечен науками, что взрослых-то соседей в лицо толком не знал. Припоминал потом, как матушка говорила моей крестной: соседка, купеческая вдовушка, взяла в дом брошенного младенца, мол, доброе дело... Ну, а позднее я сам убедился, каково было это доброе дело. Можно допустить, что почтенная госпожа искренне думала, будто творит добро, когда заставляла девочку трудиться от зари до зари и стращала ее дьяволом и чумой... можно допустить, но трудно поверить. Не в первый раз на моей памяти злоба выдавала себя за праведность, вот что я вам скажу.

— А господин Хондорф скончался еще раньше того?

— За два, за три года до того — я был мальчишкой и богатые похороны в соседском доме не мог не запомнить. Молодой вдове прискучила одинокая жизнь, захотелось живого дыхания в доме. Нет бы завести кошку либо певчую птичку... Да, впрочем, не мне ее судить. Я ведь и сам за все эти годы не сделал ничего, что бы могло действительно помочь Марии.

— Не возводите на себя поклепы. Вы сделали для нее больше, чем родной отец.

— Трудненько было бы сделать меньше, — негромко проговорил мой собеседник. — Я думал иногда, кем бы мог быть тот шалопай. Не знавал ли я его? А может быть, знаюсь с ним и нынче, приветствую его в университете или в городском совете — уж верно, неглупый отец зачал такую дочь, — не ведаю лишь, что это он?

— Пути провидения неисследимы, — я постарался сохранить непроницаемый вид, — но поверьте, любезнейший мой господин и коллега, вам не в чем себя винить. Мария рассказала мне о вас, и притом называла своим учителем и единственным родным человеком.

— Благодарю вас.

— Она отправила вам письмо, сразу после венчания. Вы не получили его?

— Не получил.

— Странно. Прошло порядочно времени. — Относительно письма я не солгал, и все это было воистину странно. За это время посыльный мог бы доскакать в Рим и вернуться обратно, и уж во всяком случае, я не мог его обогнать. Надо полагать, что письмо пропало. Письмо из Серого Дома, прежде принадлежащего некоему Фаусту. Писала ли Мария в этом письме что-нибудь такое, что могло бы навлечь на нее подозрения?.. Нет, будем надеяться на лучшее: мало ли простых разбойников на немецких дорогах!

— Еще раз благодарю вас за добрую весть, — сказал господин Майер. — Когда вернетесь в Виттенберг, передайте Марии, что я безмерно рад за нее.

— Непременно. Да, впрочем, ведь вы и сами ей напишете? Мы живем на Шергассе у Железных Ворот...

— Я запишу, чтобы не забыть. — Господин Майер поднялся с места, внимательно взглянул на меня, и я понял, что Мария отнюдь не напрасно превозносила своего наставника. — А вы когда полагаете вернуться к ней?

Надеюсь, господин Майер поверил моему ответу. Я читал те же книги о природе человеческой, что и он, и потому не запинался и не таращил глаза, а говорил как мог натуральней, что мол, завтра же пущусь в обратный путь и единственно с тем задержусь по дороге, чтобы уладить одно мелкое дело, связанное с наследством, но надеюсь, что оно не займет много времени. Затем разговор благополучно перешел на юность Марии и на то, чему она успела научиться у доктора.

В трактир я не пошел, а принялся бродить по улицам. С юных лет я привык думать на ходу, это мне было легче, чем в комнате. Слабый хмель все же туманил голову, не давая сосредоточиться более чем на одном утверждении — словно бы некая чешуя застила духовный взор, мешала быстро находить выводы и пугаться того, что пойму.

Если дьявол — отец лжи и нельзя верить ни одному его слову, то история, сочиненная им для Марии, лжива от начала до конца? Неверно: если бы дьявол был постоянен в своей лживости, он не был бы дьяволом; и лжец-человек говорит правду, когда ему это выгодно, а лжет, когда выгодна ложь. Но если мы имеем дело с амальгамой лжи и правды, как отделить одно от другого? Да никак, ибо это невозможно. В том и замысел.

Тогда забудем о дьявольской сказке. Возьмем то, что знаем не от него. Мария ничего не ведала о своих родителях. Ее воспитала госпожа Хондорф, купеческая вдова. Вскоре после гибели доминуса Иоганна перед Марией предстал дух, весьма похожий на того, кто служил ему, и надел ей кольцо, опять-таки весьма похожее. Я нашел в ее чертах много сходства с моим учителем. А нынче, совершенно некстати, без единого намека или повода, меня как громом поразило сходство Марии с приемной матерью. Сходство не черт, но форм и примет, ничего, по сути дела, не доказывающее...

Да подлинно ли мы знаем, что Мария дочь Фауста?! Мы не знаем этого. Я решил, что она похожа на него, лишь после того, как она передала мне слова нечистого, а до того как бы и не существовало никакого сходства. Да могут ли, в самом деле, сколько-нибудь сильно походить друг на дружку отец и дочь, мертвый старик и живая юная женщина? Не видим ли мы детей, похожих на родителей, только там, где ждем их увидеть? Наверное, так. Будь иначе, мужья веселых женщин не терзались бы сомнениями. Нечистый нашел в ней достойную преемницу доминуса Иоганна, но потому ли, что она его дочь, или по каким-то иным причинам, известным только ему, или же, наконец, направлял свои усилия на какую-то иную цель, нам неизвестную...

Нет, так не годится. Незнание человеческое безгранично, но рассуждать о нем бесполезно. Если Мария не дочь Фауста, то недействителен и проклятый договор, и это превосходно. А вот если нечистый говорил правду об отце, но лгал о матери...

За поворотом открылся собор, тот самый, который внимал слезам и молитвам моей любимой. А прежде того — ее несчастной матери, обманутой коварным соблазнителем.

Я с легкостью мог вообразить, как «Фауст-младший», он же Генрих, преследует в этом переулке молодую женщину, как приноравливает свой шаг к его шажкам, как улыбается, точно небесный или адский дух, шепчет ей на ухо — свидетелем подобных сцен я бывал еще в Виттенберге, юношеская зависть крепко запечатлела их в памяти. Ну, а что если та женщина носила не девичьи косы, а вдовье покрывало или чепец? Молодая, совсем одинокая вдова. Может быть, хорошенькая, теперь, по прошествии стольких лет, нам этого не узнать. А может быть, и нет — не все возлюбленные учителя были писаными красавицами, нравились ему и дурнушки.

Если вдова, три года назад схоронившая мужа, возьмет да родит ребенка, что скажут о ней соседки? Ничего доброго, это ясно, — когда вдова окажется столь же простодушна и беззащитна, как невинная девушка. Да только не бывает таких вдов. Могла ли она скрыть беременность и выдать рожденного ребенка за подкидыша? Могла, клянусь своим именем и врачебным опытом. Сто и один способ есть у разумной и зажиточной женщины, которая не хочет расстаться с ребенком, но не хочет и повредить себе. Плотная широкая мантия, кстати придуманное недомогание, а в последние месяцы — поездка к матери, сестре или подруге, щедрые дары повивальной бабке и кормилице... Были бы золотые в мошне, и все можно устроить так, что никто в городе не догадается. Кроме разве что самого дьявола...

Что случилось потом? «Генрих» не вернулся — пренебрег и ей, и ее деньгами, и ее ребенком. Ребенок же остался с ней, и это была моя Мария. Младенец — великое счастье и утешение для любой женщины, если она не чудовище. Но младенец подрастает, становится дерзок и непослушен, причиняет заботы и хлопоты, и какие-то его черты или ужимки напоминают о прежде любимом, теперь ненавистном. И соседки каждый раз, как хотят ей польстить, говорят о том, какое доброе и богоугодное дело — приютить безродную девочку, и сама она думает с тайной гордостью, насколько лучше она того, кто ее покинул, — не избавилась ни от плода, ни от новорожденной, подвергла опасности свою честь и оказала великое благодеяние маленькому существу. Могла бы ведь, в самом деле, ежели не бросить в воду, так положить на чужой порог или отдать в деревню. Но ребенок не ведает, чем жертвует для него мать — ночным ли покоем, дневными ли забавами, золотыми украшениями или добрым именем; а коли не ведает, то и не благодарит. И вот в один черный день отчаяние, одиночество и оскорбленная гордость говорят: «Знай свое место, ты мне не дочь, дитя блуда», и эта ложь становится правдой. Иные растят приемыша как родное дитя, иные — родную дочь как приемыша.

Мне захотелось присесть у ограды прямо на мостовую, рядом с нищими. Сколь же добрей была история, которую Дядюшка рассказал моей Марии — всего-то навсего безумие и смерть влюбленной женщины. А расскажи он ей правду? (Допустим, что это правда.) Если бы Марии предстояло покинуть не приемную, а родную мать?.. Нет, Дядюшка постарался как мог облегчить ей решение, и для этого ему нужно было только включить чужую ложь в свою: несчастную мать Марии, погибшую страшной смертью, выдумал не он, а Лизбет Хондорф.

Или же все это выдумал я? Сделал столь важные выводы из простого обмана чувств, возникшего от усталости и волнения? Придется, видно, остаться здесь еще на день.

### Глава 6.

Во втором этаже этого роскошного дома было много маленьких комнат, словно в каком-нибудь трактире. Первые две комнаты оказались совершенно пусты. В третьей по счету я нашла стол, рукомойник с тазиком для бритья и кровать с периной, одеялом и простынями, все грязное и пыльное, — гость ушел много лет назад, а ленивые слуги позабыли о своей работе. Также и в иных ночевали люди, но давным-давно — словно всех разом в одночасье унес тот, кого мне не следовало поминать, и с тех пор ни один человек не смел туда зайти. Там я находила склянку с засохшей мазью, здесь — тарелку, к которой приклеился остов виноградной грозди. В другом месте по полу были разбросаны игральные карты. Места королей и королев на них занимали монахи и монашки, с невероятной изобретательностью нарушающие противный истинному Евангелию обет целомудрия. (Эту колоду я все-таки бросила в печь, не из страха перед господином Хауфом, а собственной волей. Не одобряю монашества, но не одобряю и подобных картинок.) Под кроватями паутина оплетала ночные вазы и пустые бутылки; на стеклышке в оконном переплете некто выцарапал непристойный рисунок, пронзенное и пылающее сердце и буквы чьих-то имен.

Видно, Фауст пировал с приятелями вплоть до того самого дня, когда пришлось ему в очередной раз бежать из города. Непонятно, почему он с таким усердием запирал покинутые комнаты, не хранящие иных тайн, кроме трактирного неряшества.

В других комнатах не было беспорядка. Зато нашла я, например, одну просторную, в которой была большая печь с дымоходом, уходящим в стену, — печь, вполне пригодная для химических опытов, вторая такая в доме. Были там еще полки, на которых стояли плотно закрытые банки и колбы с медикаментами и химическими субстанциями, а также полотняные мешочки, набитые травами. Все это, однако, имелось не в таком огромном изобилии, как книги, как будто я видела лишь остатки лабораторного имущества, брошенные за ненадобностью или по нехватке места в дорожных сундуках. О том же говорили и пустые полки возле занятых.

До сих пор я не нашла ничего мало-мальски опасного. Череп и кости, что были у Кристофа (к слову сказать, доставшиеся ему самым законным и честным путем — после дозволенного и объявленного рассечения трупа на медицинском факультете), помогли освободить Янкину мать, а больше никаких разъятых членов, равно как и прочих ужасов — перетопленного детского сала, языков удавленников, нетопыриных крылышек и жабьих глаз — в Сером Доме не отыскалось. Я осмелела, говоря себе: этого следовало ожидать, откуда тут что-то возьмется, если он уехал десять лет назад?

На одной из полок стоял ларец, высотой примерно в локоть, совсем не тяжелый, будто пустой, однако запертый. Мои отмычки к замку не подходили. Я собиралась оставить его до поры, пока не закончу исследование дома. Но что-то сжало мне сердце, я присмотрелась к ларцу повнимательней и поняла, что должна открыть его сейчас же. Это было сходно с моим предчувствием опасности, но прежде оно никогда не подбивало меня на такие странные действия. Куда мне торопиться, отчего бы не открыть его позже? — но тоска и тревога вспыхивали и гасли, словно зубная боль, и под ударами этих бичей я вспомнила про маленький ключик на связке, к которому до сих пор не отыскала замка. Он подошел.

В ларце была запечатанная стеклянная колба; донце ее покоилось на чистой тряпице, а горлышко упиралось в верхний угол. Стенки колбы изнутри покрывала белая муть, вроде солевого налета, а на нижней стенке лежал комок осадка, не менее чем с мой кулак, красновато-серый, плотный на вид, как воск. Я не могла бы сказать, что это за субстанция, — мои познания в химии так далеко не заходили. Но почему-то мне подумалось, что неплохо было бы растворить этот белый налет водой, дабы рассмотреть осадок, и страшно захотелось сделать это немедленно — вот как тянет иногда потрогать пламя, на морозе лизнуть железный колодезный ворот, — словом, произвести бесполезное и даже вредное действие, чтобы утишить раздражение нервов. Куда глупее — вскрывать колбу, в которой неизвестно что находится, возможно, и яд, да еще и лить туда воду, понятия не имея, какие следствия из этого произойдут... А дурное желание упрямо твердило: спустись на кухню, возьми из котла теплой воды, только не горячей, и распусти в ней ложку меда... Какого еще меда?! Боже небесный, нет у нас в доме никакого меда! Ну, коли нет меда, так можно мясного сока или овсяного отвара.

Я опустила колбу в ларец, поставила на дно. Ладони у меня стали мокрыми, зубы стучали. Я принимала за свои мысли чьи-то чужие. Одержание духом, вот как это бывает. Я оглянулась со страхом, почти ожидая увидеть за спиной ухмыляющегося Дядюшку. Да вот же я, вот он я, не бойся, я не хочу тебе зла, я сам погибаю. Тут я догадалась. Я читала о подобных опытах. Осторожно повернув колбу, сквозь незамутненное горлышко я заглянула внутрь. Видимая там поверхность была такой же красноватой и блестящей, в тонких глубоких морщинах, и морщины эти явственно обводили маленькую ручку о четырех пальцах, прилипшую к телу и как бы вдавленную в него...

И без того меня последние дни мучила дурнота, а в тот миг мне показалось, что я не смогу удержаться. Я отвернулась, пытаясь дышать глубже и ровнее; меня трясло от отвращения, и в то же время на глаза наворачивались слезы. Для чего было создавать существо, если по вине создателя оно терпит такие муки? Нельзя, нельзя его убивать. Девушка, если есть в твоей душе хоть капля сострадания... Я сжала кулак и сказала вслух:

— Довольно, хватит твоих трюков, маленький уродец. Я принесу тебе воды.

Ханна молча смотрела, как я сливаю жижу из супа в пивную кружку — мало ли какие причуды бывают у беременных. Вот теперь-то ты и попадешься им, твердил голос рассудка. Убить это создание ты не сможешь, по крайней мере, быстро не решишься на это. Ты в жизнь свою не убивала и курицы, что говорить о существе, которое будет внятно молить о пощаде и чей голос ты будешь слышать у себя в голове. А столь явная улика колдовских занятий... Разумным поступком было бы забыть о ларце и не входить больше в комнату с печью: на расстоянии неслышные вопли гомункула не достигали меня. Но вместо этого я опять подошла к ларцу, осторожно наклонила кружку и тонкой струйкой влила суп в горлышко колбы.

Благодарения и мольбы смолкли, будто захлебнулись. Но теперь я видела его отчетливо. Маленький, жалкий и гадкий, как дохлый цыпленок, красновато-серый, как бычье сердце, он лежал на дне колбы, судорожно подергивал передними лапками, которые не сгибались в локтях, широко разевал тонкогубую клювовидную пасть и пускал пузыри. Не задохся бы? Я покачала колбу. Ответом мне было нечто невнятное, похожее на «оставь, не беспокойся, и так хорошо», Куда уж лучше.

Некоторое время он безмолвствовал — наслаждался бездумно, как человек, после долгой жажды добравшийся до ручья. Затем повернул свою уродливую башку и приник к стеклу. Впрочем, я так и не смогла понять, видели его глаза или нет.

‘Какой нынче день?’

(По тому, как я в этих записях передаю его вопросы и ответы, читатель может решить, что он говорил со мной. На самом деле происходило нечто более удивительное. Он обращался ко мне в моем собственном разуме, чертил в нем, как на грифельной доске, и я не всегда могла отличить его мысли от своих собственных — разумеется, если он не сообщал мне что-то, чего я сама не могла знать. Так самонадеянный человек принимает внушения ангела или беса-искусителя за плоды своих собственных размышлений, и если вдуматься, ничего противоестественного не было в том, что похожими способностями обладал и дух, связанный столь жалким подобием тела. Но мысли не совсем подобны словам, оттого его вопросы и ответы являлись мне чаще в виде образов, точнее, их осколков, перепутанных и сложенных снова, как в учении Демокрита о сновидениях, но в высшей степени осмысленно. Напротив, несогласие он выражал, как бы иронически повторяя то или иное слово и не сопровождая его образом. Когда он насмехался или бесился, мне становилось смешно или же я чувствовала раздражение, но то и другое было мгновенно. Вопрос о дате я поняла, когда в моем разуме возникло представление о красиво отпечатанном календаре, и прямо возле него — полуденная тень от дерева, лежащая на траве.)

‘Ого! А где этот чертов наследничек, владелец дома? Где Вагнер?’ (Я увидела контур Серого Дома на фоне неба и перед ним три головы — черт с рогами и свиным рылом, нотариус и... Да, таким, должно быть, видится мой муж невлюбленным глазам: взъерошенный чуб, острый птичий нос и дурацкая улыбка.)

— В отъезде. — Как ни глупо, я порядком обиделась за Кристофа: смеет еще всякая жаба в склянке судить его внешность!

‘В отъезде, скажите на милость! А ты сама кто?’

— Я жена доктора, Мария Вагнер, к вашим услугам, досточтимый.

‘Жена!.. Так вот оно что!.. Влюбился, дуралей, и от восторгов страсти так потерял голову, что не пожелал осмотреть дом!.. Ведь мог я и подохнуть, к тому шло...’

— Возможно, тебе следует поблагодарить меня, маленький сушеный уродец, и впредь выражаться осмотрительней?

Я разозлилась еще пуще, ибо то, что я передала сравнительно пристойными словами, было чередой непристойных и оскорбительных видений.

‘Ты права, ты права, прости меня. (Кажется, он испугался.) Откуда ты взялась такая умная? Я тебя знаю?’

— От Фауста. Мне сказали, я его дочь. — Я не видела причин таиться от этой твари, запертой в стекле, к тому же мне стало любопытно, что скажет гомункул о своем создателе.

Он не сказал ничего. В нос мне ударил резкий запах нюхательных солей, а вернее всего, запах мне просто померещился, как и мерцание света перед глазами — вспышка, потом еще одна, словно молния без грома, и тут же все прошло. Уродец в колбе молчал и не двигался, неужели издох? Я вслушивалась в свои мысли, но посторонних более не замечала. Только отчего-то вспомнила крыльцо и дверь, и луч закатного солнца на двери. Знать бы, что имя Фауста так на него подействует, обошлась бы привычным враньем: сирота, мол, родных не ведаю...

— Ладно, — сказала я наконец, опуская крышку ларца, — извини, если что не так. Лежи или плавай, отдыхай как знаешь. Я приду завтра.

### Глава 7.

Амалия провела меня к хозяйке, непочтительно косясь в мою сторону. Я не сомневался, что она будет подслушивать. Госпожа Хондорф сидела у окна с шитьем. Волнения минувшего дня не прошли ей даром: деревянная спина словно надломилась, мускулы лица были расслаблены, и хоть я глядел против света, она показалась мне старой и совсем непохожей на Марию. В голосе ее уже не было стальной дрожи клинка, отразившего удар. Для ненависти, как для работы, нужны немалые телесные силы, а их-то у нее нынче было недостаточно.

— О чем вы забыли мне сказать вчера?

— Я забыл попросить прощения, — сказал я, подходя ближе. Серые глаза, в которые теперь можно заглянуть, как в остывающий раствор, пронизанный прекрасными стрельчатыми кристаллами. Серые прозрачные глаза. Как будто чуть темнее, чем у Марии и покойного учителя?.. Да не все ли серые глаза одинаковы?! — Мне не следовало говорить так дерзко и вызывающе с матерью моей любимой жены.

— Я не мать ей, — спокойно возразила она. А чего ты ждал, дурачина, — за два десятка лет она наловчилась выговаривать эти слова.

— Вы не мать ей, — повторил я так, чтобы это прозвучало и как согласие, и как сомнение. Она молча смотрела на меня. — Вы больше, чем мать, подобно тому, как долг выше греха. Вы избавили Марию от участи сироты, на которую обрекла ребенка та неизвестная, что была матерью по крови, но не по совести.

— Благодарю вас.

Что ж, и эти изящные построения, целиком заимствованные из воскресной проповеди, она наверняка слышит не в первый раз. Ну что ж, рискнем на большее.

— Если бы вы могли знать, достопочтенная госпожа, какую печальную историю невольно напомнили мне! Некогда у меня был приятель в Виттенберге, юноша одинаково искушенный и в хорошем, и в дурном. Обучаясь наукам, он превзошел всех нас, но непомерное любострастие мешало ему называться достойным человеком. И вот однажды — а было это, как я уже сказал, весьма давно, двадцать лет назад или все двадцать пять, — он отправился в Польшу, чтобы учиться там в университете, и по дороге остановился вот в этом самом городе. Ибо здесь он повстречал молодую женщину, недавно овдовевшую, — то ли в церкви, то ли у колодца, то ли просто на улице, он говорил мне, да я позабыл...

Она снова выпрямилась, опустив на колени шитье, и сжала губы. Удар попал в цель? Или добропорядочную женщину рассердила праздная болтовня незваного гостя?

— Та женщина не устояла перед его посулами, — а я полагаю, он представлял свои намерения чистыми и возвышенными, обещал взять ее в жены, ибо таков был его обычай, — но не того он желал в действительности, о чем говорил. Он бросил ее и уехал, не заботясь о том, что с ней станет, а позже кто-то ему сказал, что у несчастной родился ребенок. — Добропорядочная женщина молча негодовала. — Вы ничего не слыхали об этой истории?

— Нет. — Слишком поспешно ответила или просто резко?

— Да, впрочем, это и понятно: люди охотнее прощают подобные грехи вдовам, чем девицам, и я склонен полагать, что большой беды с этой молодой женщиной не случилось. Может быть, ребенка взяли на воспитание в монастыре, или же она подбросила дитя, и если нашелся кто-то, подобный вам...

Госпожа Хондорф дожидалась, пока я договорю.

— Так вы ничего не знали об этом? Жаль, ибо мне пришло на ум, что тем ребенком могла быть Мария.

— Все возможно в земной юдоли, но Боже небесный, откуда мне знать?

— Те люди, что принесли ребенка, ничего вам не сказали?

— Служанка нашла ее на крыльце. Я никого не видела.

С тем ее и возьми. Да с какой стати ей сознаваться, даже если я прав? Теперь, когда все, кто мог бы опровергнуть ее ложь, мертвы или очень стары — а будь они и молоды, как их сыскать?

— Да верно ли вы ее муж? Болтаете невесть о чем, выспрашиваете о ней... Не желаете сказать прямо, что у вас на уме?

— Ничего, кроме того, что уже сказал, клянусь вам в этом. — Вздумай я сказать прямо, она меня выставит, не даст и договорить, чтобы Амальхен поняла поменьше, — неважно, правдивы ли мои догадки или нет. Впрочем, она-то сейчас могла вообразить, что я из судейских и, прикрываясь наглой ложью, выкапываю на свет прискорбную историю дочери блуда, совершившей какие-то преступления. Тем меньше ей поводов для откровенности. — А чтобы подтвердить, что я муж Марии, я представлю вам любые доказательства.

— В этом нет нужды.

— Тогда простите меня снова, и всего вам наилучшего.

— Постойте.

Я обернулся.

— От чего же умер этот ваш приятель? Вы не сказали.

— А, он... Разве я сказал, что он умер? — Глаза ее расширились. — Впрочем, вы угадали. Он умер злой смертью, которую не подобает описывать, и многие достойные люди в нашем городе полагали, что ему воздалось по грехам.

Она перекрестилась, странно растянув рот: не то усмешка, не то гримаса плача.

...Выбежав вслед за мной на крыльцо, Амалия схватила меня за рукав и доверительным шепотом спросила:

— Господин ученый, а вы правду сказали хозяйке, что взяли Марихен девушкой?

Видать, крепко припекло любопытство.

— Не след бы отвечать, но отвечу: конечно, да. А вот тебя, милая девица, никто замуж не возьмет, если будешь задавать подобные вопросы, — посчитают, что дурочка. Прощай.

Медленно я вышел со двора. Добыл ли я доказательства, которых искал? Стоит ли мне рассчитывать, что кровь матери защитит мою любимую от посягательств преисподней? Не в большей мере, чем я полагался на это три дня назад. Так или иначе, я не собирался ехать по городам и весям, отыскивая родных Лизбет с тем, чтобы, вполне вероятно, услышать от них ту же ложь (или ту же правду), и не собирался также откладывать задуманное ни на день. Ибо если кто из смертных и защищен от упомянутых посягательств, так это тот, кто сам с Божьей помощью противостоит им.

### Глава 8.

Ночь началась дурно. Уснуть я не могла: чуть появлялись сонные видения, я принимала их за голос гомункула, пыталась разобрать и понять, и хоть сознавала свою ошибку, избавиться от наваждения не умела. В какой-то миг, снова разлепив веки, я увидела Янку, сидящую на моей постели, в меховой мантии поверх рубахи.

— Тебе плохо?

— Не спится.

— Что-то завелось.

Эти странные слова она произнесла уверенно и деловито.

— Что?

— Что-то завелось в доме. Те, кто... не люди. Духи.

— Духи? — Мне некогда было забавляться ее немецкой речью. — Почему ты так решила?

Девочка нахмурила брови, подбирая слова.

— Я знаю. Ты не спишь — он тебе не дает.

— Он?

— Я не знаю, как по-немецки. Вот такой (она ладонями показала рост существа), или такой (чуть побольше). Он живет в чулане, в печке. Бывает добрый, бывает злой. Может, подарков хочет. Я ищу, где он.

— Вот оно что...

Дикое польское суеверие пришлось как нельзя кстати. Домовой ли, неистовый бес, что скрипит половицей, или гомункул — велика разница? Да полно, суеверие ли это, в устах моей до странности прозорливой сестренки?

— И ты знаешь, как его найти?

— Можно найти. Дай иголку и нитку.

— Иголку?.. — Встав, я взяла из футляра иглу с ниткой. — Держи.

Подвесив иголку на двойную нить, Янка обмотала ее вокруг вытянутого указательного пальца, свободный конец зажала в ладони и подняла руку. Игла качнулась, замедлила размах, совсем остановилась и закрутилась. Маленькая ведьмочка наблюдала за ней, будто химик за каплями дистиллята, потом осторожно шагнула в сторону. Все повторилось, потом еще раз и еще.Мы вышли из комнаты. Янка покачала головой, как бы с недоумением, и направилась в нежилую половину дома, то убыстряя, то замедляя шаг и неся перед собой свечу в одной руке и качающуюся иглу — в другой. Я следовала за ней и не слишком удивилась, когда мы пришли к комнате с ларцом.

— Здесь.

— Ладно, Яни, прости меня, — я толкнула дверь и пригласила ее войти, — мне следовало сказать тебе. Тут и вправду кое-кто живет, но я сама не вполне понимаю, кто он.

Янка не сразу вошла и приблизилась к ларцу очень осторожно, цепляясь за мой рукав. Тут я снова услыхала его.

‘Опять ты. А это еще кто с тобой?’

— Моя подруга.

‘Дура, решила поделиться новостью с подружками? Под суд захотела? Сколько их еще у тебя, болтливых мерзавок?/

Янка охнула и прижала ладони к вискам.

— Только одна. Не пугай ее.

‘О да, вторую такую поискать. Она к тому же иноземка?’

— Она из Польши.

‘Содом и Гоморра!’

Выругавшись, гомункул откинулся назад, будто купальщик в банном чане, и пошел ко дну, разведя лапки в стороны. Янкина рука поднесла свечу поближе. Я взглянула на нее: девочка уже оправилась от испуга!

‘Ну хорошо, госпожа докторша и панна ведьма, продолжим нашу беседу. Первое: что подняло вас из постелек в столь поздний час? Второе: откуда вы обе взялись и как попали сюда? Третье: куда все-таки черти унесли Вагнера? Четвертое: что здесь, в конце концов, происходит?’

Я ответила ему честно, как могла. Сперва я боялась, что он опять впадет в каталепсию, услышав имя своего создателя, но он спокойно воспринял как известие о гибели Фауста, так и сообщение о том, что я была проклята волей отца, а муж пытается избавить от проклятия меня.

— Теперь я спрошу, а ты отвечай мне. Кто ты?

‘Сама сказала — маленький уродец, жаба в склянке. Гомункул.’

— Кто создал тебя?

‘Могла бы догадаться. Тот же, кто создал тебя, хоть при моем создании он и пользовался менее приятной методой’

— Как давно это было?

‘Опыт начат в мае, а завершился успехом — не знаю когда. Мне было трудно судить’.

— Так это долгий процесс?

‘А беременность — долгий процесс?.. Нет, гомункул вырастает быстрей, за один-два месяца’.

— Кристоф не знал о тебе?

‘Кабы знал, не подверг бы мучениям медленной смерти, как ты полагаешь? Он должен был найти меня, когда вступит во владение домом’.

— Так замыслил Фауст?

‘Да, он так замыслил. А теперь хватит глупых вопросов. Повтори-ка лучше, какая судейская крыса к тебе приходила и что говорила — сам я не разберу в твоей дурной голове’.

По всему видно, уродец, запертый в стекле, кое-что смыслил в земных делах! Впрочем, я и сама читала, что подобные создания, сотворенные рукой человека, бывают мудрее демонов. Вдруг да подскажет выход? Я послушно пересказала ему свой разговор с господином Хауфом.

‘Этот «господин» — сволочь и висельник, а твоего дражайшего супруга не иначе как уронили во младенчестве! Завтра пойдешь на Монастырскую улицу, что за собором, там отыщешь нотариуса Йозефа Кайнца. Назови себя и узнай, кому принадлежал прежде этот дом’.

— До Фауста?

‘Дура! До твоего муженька!’

— Как?.. Кому же, по-твоему, он принадлежал?

‘Я бы сказал, да ты ведь все равно не поверишь ничтожной твари, побежишь перепроверять! Вот и проверь. А теперь оставьте меня. Завтра принесешь еще супа. Или медовой воды — ложка на кварту’.

Я опустила крышку ларца. мы посмотрели друг на дружку. Лицо Янки, снизу освещенное пламенем, больше не казалось мне детским.

— Я не знала о таких. Он хочет меду?

— Он так сказал... Ты понимаешь, что он говорит?!

— Да, конечно.

В «Наставлении для беременных» ничего не было сказано о ночных бдениях над книгами — потому, вероятно, что ни единой благоразумной молодой женщине не придет подобная мысль. И все же я сидела в библиотеке за столом Кристофа, как и он, с ногами в кресле, ибо по полу тянуло сквозняком, и в свете двух свечей разбирала латинские и немецкие буквы. Янка не пожелала оставить меня одну и свернулась клубочком в другом кресле.

Я не делала выписок. Что вы, почтенные господа, как вы могли подумать, я, бедная женщина, не прикасаюсь ни к каким книгам, кроме Писания, и к библиотеке колдуна близко не подхожу... Да я всю свою предудущую жизнь только так и читала — полагаясь лишь на память, и она меня не подводила. Я решила узнать, как создаются гомункулы.

Без малого час я потратила на заведомую ложь. Гнилые яйца в навозной куче, женские волосы — полгода назад я и без подсказки учителя определила бы эти измышления как бредовые, но теперь я была готова верить всем и вся, и только десятая или двенадцатая очевидная глупость убедила меня, что мой отец хранил этот почтенный труд как курьезный раритет.

Другой найденный мной отрывок был лучше. Он начинался с рассмотрения естественной беременности, и все это я прочла с тем большим любопытством, что сведения касались меня самое. Автор рассуждал о полнокровии и малокровии и без колебаний определял кровь как самонужнейшее вещество для сотворения ребенка в теле матери.

Кровь, кровь, опять кровь. Сколько же мы говорили о крови в эти дни. Что-то забрезжило в моем уме, но я смогла выстроить умозаключения лишь тогда, когда прочла описание опыта. «Кварту крови поместить в колбу и направлять ее сворачивание так, чтобы вышло тело, человеческому подобное...» Гомункула создал Фауст. Кварту чистой крови он в мае сего года попросил у своего верного ученика, и тогда же навещал дом, и тогда же, по словам уродца, был начат опыт...

Единственное же руководство, написанное по-немецки, рассказывало о более важных вещах, а именно о том, как искусственное существо обретает душу и разум. Сотворение души — непосильный труд для того, кто сам получил свою душу из руки Господа, но коль скоро сотворено подобие тела, пусть жалкое и несовершенное, отчего бы не приискать ему бестелесной души? Как утверждает безымянный мудрец, эфирная сущность, лишенная тела, рада-радехонька найти приют в оболочке гомункула. Он забыл уточнить только, чем эта сущность является на самом деле, и по какой причине, а равно и с какой целью она возникает — не нарочно же затем, чтобы одушевить тварь в колбе!

Если верить Парацельсу, невидимый мир населен бестелесными сущностями весьма обильно. Одни из этих сущностей он называет телами особого рода, другие же — душами или духами, и приискивает для них имена весьма причудливые, греческие, еврейские или же не принадлежащие ни к одному земному языку. Я проглядела все относящееся к «элементарным духам» четырех стихий, растений и трав, к «эвеструмам» и «трарамусам», причиняющим видения и голоса, «фантазматам», что липнут к людям и боятся красного коралла, «ларвам»-личинкам, порождениям дурных или трусливых помыслов, — все они казались только тенями тени, обломками целого, хотя в каждой разновидности были мудрые, ведающие то, что скрыто от человека. «Флагэ» — дух, что покровительствует простому смертному и подчиняется магу, несомненно, мудр и всеведущ, но никогда не проявляет себя, говоря из чужого тела, а показывается лишь иногда в кристалле или сосуде с водой. Впрочем, колба гомункула разве не сосуд?.. «Каббали» — неупокоенные души, обреченные бродить там, где до смерти обреталось тело, не находя пути ни в рай, ни в преисподнюю и безуспешно пытаясь вернуться в земную жизнь. Они, как и бесы, причиняют одержания, силой, пусть на время, захватывая тело, им не принадлежащее. Здесь мне пришла в голову мысль, которую я не стала додумывать, ибо все-таки начала засыпать.

### Глава 9.

Итак, я находился в маленькой комнатке сельского трактира, в компании одного лишь верного друга — Ауэрхана, с золотым обручальным перстнем на правой руке и серебряным кольцом на левой. Я выжидал, пока стихнет шум внизу. Иных причин медлить у меня не осталось.

Я не испытывал страха. Ничего похожего на мучительные кошмары прошлых ночей. Каморка весьма походила на проклятую комнату в Пратау — там же дверь и окно, даже резная кровать вроде нашей, саксонской; разум отмечал все это, но сердце отказывалось видеть дурное предзнаменование.

Когда-то, давным-давно, я видел, как швейцарец-наемник управляется с мечом. Он метался по поляне, окруженный стальным сиянием, будто архангел Михаил, да простится мне это сравнение, и те, кто пытался вступить в игру, осенними листьями разлетались в стороны. Я не пытался: ни юношеский задор, ни насмешки хорошенькой маркитантки не заставили меня настолько потерять голову. С таким фехтовальщиком я не смог бы сравниться, даже если бы потратил на уроки половину того времени, которое провел за книгами. Впрочем, сходное, но более обидное чувство я испытал, слушая Меланхтона и Везалия: уже не зависть, еще не смирение, чувство муравья, которому повелели срыть гору и позабыли одарить ради этого бессмертием. Но как знать, может, для того Господь помог мне стать плохим ученым и плохим фехтовальщиком, чтобы вышел неплохой оратор, способный соединить в себе начатки обоих искусств и переврать самого черта?!

Ауэрхан влез на стол, моргая от свечного пламени. Серебряный блеск колечка привлек его жадное внимание, и в другой час меня бы это позабавило. Я снова надел кольцо, теперь жемчужиной к себе.

Тишина была мне ответом. А что если он не явится? В глупейшем положении окажусь я, не умеющий его вызвать иным способом, не захвативший с собой ни единой подходящей книги... Но тут же за дверью раздались шаги. Шаткая лесенка застонала под неровной поступью хромого.

Поверят мне или нет, я обрадовался больше, чем испугался, — как мальчик, дождавшийся капризной возлюбленной. Ауэрхан, коротко визгнув, скакнул ко мне на грудь и принялся отдирать пуговицы, чтобы забраться за пазуху. Такая вера в мое могущество мне польстила.

Тот был столь вежлив, что постучался.

— Входи, и опять входи, и в третий раз: входи, — сказал я, как некогда доминус. Метнулось свечное пламя, и в двери я снова увидел его, кого учитель звал куманьком, Мария — Дядюшкой, а некий мальчишка-фамулюс — святым отцом, — одним словом, нашего нечистого. Он взмахнул беретом, изображая почтительнейшее приветствие.

— Рад видеть тебя в добром здравии, — проговорил он, насмешливо косясь на длинный хвост, что свисал из-за полы моей куртки. — И твоего дружка.

— Также и я тебя, — ответил я столь же искренне. — Садись, беседа наша едва ли будет короткой.

Он сел и воззрился на меня, подперев кулаком подбородок и ухмыляясь не менее паскудно, чем встарь.

— «Наша беседа»... — А ты, Вагнер, еще обнаглел сравнительно с прежними временами. Помню тебя и дерзким щенком, и бездарным неучем, вечно лезущим не в свое дело. Однако у тебя достало ума не ввязываться в мой расчет с кумом, — но потом ты, верно, спятил со страху... или от страсти? Сознаешь ли, куда лезешь теперь? Тебе ли считаться со мной, неудачник? Или ты вообразил, что брачное ложе сделает то, чего не смогли сделать годы учения?

Сейчас бы кстати пришлась похвала, которой обычно дарят друг друга старые приятели: «А ты нисколько не изменился». Тот же каркающий голос, то же удивительное умение вмещать в три фразы десять оскорблений — я словно помолодел на четверть века, слушая его.

— Мои способности и свойства мы можем обсудить позже. А пока, если не возражаешь, рассмотрим юридический казус. Двое взяли по мере золота и отдали ювелиру. Тот сделал чашу. Прошло время, и к наследнику, получившему эту чашу, пришел заимодавец одного из тех двоих. Может ли он забрать всю чашу, если наследник не пожелает ее отдать?

— Почему бы и нет, если наследник обязан платить?

— Наследник обязан заплатить долг, и не более того. Припомни римское право: «Один получает вещь, другой же — стоимость ее».

Нечистый презрительно фыркнул.

— А что ты скажешь, если долг многократно превышает стоимость чаши? Даже того прелестного творения, о котором мы говорим?

— Первое: пусть заимодавец докажет свои права. Зная его, я никому не посоветую положиться на его честное слово. ведь может быть и так, что никто не должен ему и одного гульдена, — ядовито заметил я. Ауэрхан завозился у меня за пазухой, вместо хвоста показалась голова. Извольте тут разговаривать о жизни и смерти! Зря я не отдал его слуге. — Второе: вся стоимость чаши, половина ее или меньше половины — наследники должника вольны выбирать сами, как им платить. Закон не принудит их отдать чашу, если они уплатят иначе, — и как бы чаша ни приглянулась заимодавцу, ему придется уступить.

— За доказательствами дела не станет, если тебе их все еще мало; дай срок, будешь доволен, — посулил Дядюшка. — А что до хвастливого обещания уплатить иначе — как ты намереваешься платить, школяр?! Бросим метафоры — во что ты оцениваешь сокровище, подобное дочери Фауста? Ты хочешь заменить ее душу своей, ага. А нужна ли мне твоя, с позволения сказать, душа, — ты об этом подумал?!

— Уж ты не стал ли из монаха купцом за те годы, что мы не видались? — любезно спросил я. Он слышал мои мысли, но я был готов к этому. Если все рассчитано верно, мне незачем его обманывать или что-то скрывать, если же я ошибся, мне не поможет ничто. — Купец бы из тебя вышел куда лучший, чем монах или дворянин, при твоей-то скаредности, проницательности и скверных манерах. Я отвечу тебе. Я оцениваю то сокровище примерно в две таких души, как моя. Тебе причитается половина или меньше того — ну и получи ее.

— Однако ты наглец... — зловеще протянул Дядюшка. — Думаешь, я глупее тебя?

— От всего сердца надеюсь, что нет, — отвечал я со всей моей вежливостью. — С глупым вельможей и с глупым бесом я ни за что не хотел бы иметь дела, ибо нет ничего опаснее в мире, чем глупость, наделенная силой и властью.

— Есть нечто поопаснее, и это храбрость небитого. Для храбреца, я разумею. Почему ты дерзишь мне? Захотел узнать в точности, как погиб твой учитель?

— Я думал, тот казус научил тебя сдержанности, — произнес я как мог спокойнее. — Если хочешь остаться ни с чем, можешь прямо сейчас испробовать на мне свои когти. Но если ты и вправду слишком умен для этого, я могу предложить тебе нечто другое. Поговорим как деловые люди, без показных обид. Душа Марии не принадлежит тебе и никогда не принадлежала. У тебя была возможность заполучить ее, и этой возможности ты лишился по моей вине. Кажется, торговцы называют это «упущенной выгодой». Так вот, я готов по доброй воле заплатить неустойку, штраф — называй как знаешь, но по всем законам свободной торговли я не обязан платить сумму, равную твоей гадательной выгоде. Согласись, что даже не будь меня, твои усилия могли пойти прахом. Тебе чрезвычайно повезло, что я решил избавить жену от твоих домогательств — теперь ты получишь хоть мало, зато наверняка.

— Решил избавить и для этого оставил ее одну, в ожидании ребенка? — ехидно вопросил нечистый, склонив голову набок. — Все-ж-таки ты кое-чему научился у куманька — тот тоже удрал ко мне от беременной подружки! Не такой ты простак, каким кажешься!

— Тем лучше для тебя. Решайся, называй цену, а я скажу, приемлема ли она.

— Гляжу, ты и вправду надеешься, что я стану с тобой торговаться? — прошипел он. — Даже отказав себе в удовольствии размазать твои кишки по этой стене, до торговли с червем я не унижусь! Скорей я вернусь к милой Марии. Колечко у тебя, но договор у меня, и я лучше проиграю ту игру — а вернее всего, выиграю. Она одна, ее блестящий ум перестает быть таковым, от тоски и от крови одного дурака, которую она носит в себе...

— Гляжу, ты и вправду надеешься, что я тебе это позволю, — простодушно сказал я и, сняв кольцо, принялся катать его по ладони. — Ты так уверен в своих силах... Занятный предмет, весьма занятный. Ты дал его тому, кто подписал с тобой договор, а затем той, кто не училась магии. С его помощью они могли позвать тебя, и только, а это, по правде сказать, было осуществлением твоей власти над ними. А теперь тебе не повезло. Я не писал никаких обязательств; доминус Иоганн запрещал мне заниматься магией, но я, как ты любезно заметил, всегда лезу не в свои дела... Колечко недурно, смею сказать; высокая цена, искусная работа... Это ведь серебро? Оно растворяется в царской водке? Или, может быть, лучше будет сперва удалить этот кусочек минерала? Крепким уксусом, или как-то иначе? Нет, жаль портить чужую работу, жаль ее портить. Надень колечко на прутик омелы, свяжи концы вороным волосом...

— Сукин ты сын! — он-таки не выдержал. — Да ты знаешь, что станет с тобой?! Как ни изворачивайся, оно же останется твоим!

— Веселого мало, но ради приятной компании пойду и на это, — ответил я. — Пусть я буду видеть тебя чаще, чем это полезно для пищеварения, но и твои мечты не сбудутся.

Нечистый молчал, наморщив лоб и не глядя на меня. Он слышал мои мысли, но едва ли мог заглянуть глубоко в мой разум и узнать, многое ли мне ведомо сверх того, о чем я сейчас сказал и о чем думал в тот миг: мог видеть страницу, на которой раскрыта книга, но не умел ее листать. По правде, я выложил перед ним три из четырех своих козырей — в магии предметов мне не удалось далеко продвинуться, эти книги полны символов и аллегорий, надежно упрятавших суть вопроса, дабы профан, даже прочтя все слова до единого, не мог понять, о чем говорится. Не мог он знать и того, что именно я сделаю в конце концов: он видел мою любовь к Марии и мою ненависть к нему, желание остаться в живых и желание отомстить воплощению зла, но не мог бы сказать, какая из этих страстей возобладает. Бесам, к нашему счастью, не дано провидеть человеческие поступки. Воистину, я не собирался умирать ни мучительной смертью, ни легкой; я хотел вернуться к жене и в положенное время взять на руки своего ребенка. Но я уповал на то, что и ему не захочется сторожить мои мертвые кости на протяжении ста шестидесяти девяти лет. Я постарался не думать больше о магии, дабы ненароком не обнаружить своего невежества, а стал вспоминать, как вот эта тварь говорила с доминусом Иоганном в последние годы: обнаглевший слуга перед беспомощным хозяином.

Полагаю, злоба, вскипевшая в моей душе, его убедила. Он негромко выругался и вытащил серебряную флягу.

— Коньяк, — сказал он. — Как не пил, так и не пьешь, сволочь? Ну, я сам выпью... Уф-ф. Положим, я с тобой согласился. Что ты, Вагнер, можешь мне предложить?

— Свою службу. За эту службу и кольцо в придачу я получу договор Фауста, и мы расстанемся.

— Твою службу? — нечистый скривил губы. — Скажи-ка мне, как добрые христиане называют того, кто молится и творит милостыню, движимый гордыней, злобой или завистью?

— Хм... лицемер, фарисей или как-нибудь еще похуже.

— Верно. А как я назову паршивца, который берется служить мне, а сам думает о том, как бы «душу свою положить», а чужую спасти? Ты полагаешь, мне нужна такая служба?

— Не ждал, что ты так разборчив.

— Да ладно бы только это. Что ты скажешь, если я назначу тебе срок — три года?

Три года... Три года она без меня, и ребенку будет два... Я же не посмею явиться к ней, будучи его прислужником... Если вообще останусь в живых.

— Какую работу ты мне дашь?

— А на что ты сгодишься?! Убийство? Ох, насмешил! Какой из тебя убийца, глянь в зеркало! Ты думаешь, мы кого попало нанимаем на службу, да еще за такую плату?! Ко злу, так же, как и к добру, не каждый способен, досточтимый господин доктор! Дрянь из тебя слуга, Вагнер!

Торговать бы тебе на рынке. Любую бабу переголосишь.

— Испытай меня, — сказал я вслух.

— Да хоть сию минуту, — нечистый оскалился, взял горстью из воздуха нечто темное и протянул мне. — Вот кусок мяса из кухонного котла. Напитай его мышьяком — сойдет за чеснок! — и брось назад.

— Зачем?

— Плохой слуга. Не твое дело — зачем.

Вот это уже весьма походило на дурной сон. Я поднял с полу свой мешок, положил его на стол, распустил завязки, отыскал нужную склянку. Я должен выполнить его условия, доказать, что могу расплатиться, отслужить. Ведь сумел же я тогда, раньше... Да чего мне стоит обмануть его! Дело дозы. Котел велик...

— Плохой слуга и глупый вдобавок: уже ищешь, как обмануть меня, хоть и знаешь, что тебе это невозможно! Клянусь дном преисподней, что за дурак! Ну, а теперь подумай: зачем мне такая служба? И станешь стараться, ради великой твоей любви, да рехнешься умом! Нет, благодарю покорнейше: умалишенных слуг мы оставляем противной стороне. Предложи мне что-нибудь получше!

— Назови свою цену. Довольно мы потратили времени.

Я изо всех сил старался скрыть, как нелегко мне показалось сие простейшее испытание, хоть и знал, что это бессмысленно, ибо он видел мое отвращение, страх, стыд и облегчение, как если бы я был прозрачной колбой, раствор в которой меняет цвет. Что же, мой проигрыш — его черед бросать кости...

— Я мог бы продать тебе договор за частицу твоего разума, души или духа, — спокойно сказал он, выделив слово «частицу».

— Что ты подразумеваешь?

— Да выбор-то невелик. Первое, чем ты можешь распорядиться, — твой талант химика и хирурга. Я погорячился, назвав тебя бездарью: ты, точно, не философ и никогда им не будешь, но ремесленник даровитый: у тигля ты на месте, как повар у плиты. Второе — твой дар убеждения, вдохновение рассказчика, способность мгновенно облекать мысли в слова, — то, что помогло бы тебе стать проповедником, не начни ты преподавать. И, наконец, третье — твоя вопиющая самоуверенность, из-за который ты всегда считаешь себя правым и неуязвимым... Э, нет, не возражай, я-то знаю, да ты и сам знаешь, что это так. Анекдот про ту старую тетушку, которая верила, что Господь не позволит нечистому похитить ее колбасы, меркнет, когда я гляжу на тебя, Вагнер! С юных лет варясь в кипящем котле Виттенберга, выросши в доме моего куманька, повидав многое и различное, дожив до седых волос — вот он шляется по свету с обезьяной на плече, ухмыляется как скоморох и таращит глаза как трехлетний младенец! Какой бы ад ни бушевал вокруг, ты твердо уверен, что Господь твой благ и притом особенно добр именно к тебе! Что бы ни было с другими, уж ты-то не погибнешь, верно?! (Я сделал такую мину, что, мол, все в воле Божьей, и отмолчался; честно говоря, меня удивил и его пыл, и сами слова. Многие говорили, что я легкомыслен, но сам я себя таковым не считал и призадумался, услышав то же от беса.) Откуда в душе магистра это детское свойство — не скажу, но назову его третьим.

— Ты хорошо изучил мой гороскоп. Но, прости, на что тебе это?

— Разумному хозяину все сгодится, — ответствовал черт. — Это взятые в совокупности, твои качества ни к чему не пригодны, а в чистом виде иные из них могут сослужить хорошую службу. Мало ли их, достойных людей — достойных в моем понимании, — молящих о даре алхимика или проповедника. В любом из них подобный дар был бы уместнее, чем в тебе.

— А третье?

— Все то же, милый, все то же. Самоуверенность в ином человеке — в совсем, совсем ином! — интересное, многообещающее сырье. Да с любым из трех качеств я разыграю новую игру, которая, быть может, вознаградит меня за потерю. А сейчас слово за тобой.

— Позволь подумать.

— Сколько угодно.

Я встал и прошелся по комнате. Такого я не предвидел, и книги о таком не писали. Выходит, когда человек просит у дьявола мудрости, памяти, храбрости в обмен на душу и получает просимое, это значит, что другой человек лишился храбрости, памяти, мудрости? Ворованные дары...

— Вы только поглядите на этот светоч праведности! — насмешливо каркнул он. — Да я, в отличие от тебя, не украл и краюхи хлеба! Честная мена, Вагнер, честная мена, только и всего! Договор, юридически безупречный, внятные условия и их безукоризненное соблюдение! Мне, право, горько слышать такие упреки от того, кто якобы хочет со мной поладить!

Я наклонил голову, безмолвно извинившись. Честная мена, будь по-твоему, черт. Впрочем, разве не лучше потерять часть души, чем всю душу, либо три года жизни потратить на службе у дьявола, и с каким еще исходом?! Пока я не вижу подвоха, предложение представляется выгодным. Разумеется, и для него.

Что сделает тот, к кому перейдет мой дар? Негодяй с талантом оратора, химик-отравитель, полководец, ведущий армию на верную гибель в твердой уверенности, что сам-то останется жив... А я? Да не потеряю ли я и всю душу, вступив в торги с ним? Можно ли отмолить подобный грех? И как буду жить до самой смерти, лишившись... чего именно? Что выбрать, от чего отказаться? Мое жалостливое презрение к косноязычным и косоруким... Мямлить, путать слова, шутить невпопад, вспоминать подходящее возражение не раньше, чем оппонент уйдет... О нет, нет. Уж пусть лучше химия, черта ли в ней, останусь лектором и врачом... Останусь ли врачом, если перестану чувствовать свойства вещей? Парацельс отвечает «нет», многие с ним не согласны, но я-то согласен! Пусть я не философ, но начатки чужой философии во мне крепки, и сам себе я в таком случае перестану верить, а тому, кто не верит себе, у одра больного делать нечего. Уж хирургию-то во всяком случае придется оставить, там косоруким не место. Досадно, но коли так выходит...

Постой, а третье? Самоуверенность, он сказал? Вера в лучший исход? Как будет без нее? Вечные подозрения, опасения — видал я таких и, опять же, смеялся над ними... Но разве до сих пор я мало размышлял о грядущих бедах? Самому мне казалось, что даже слишком много, для того-то я и прибегал с юных лет к шутовству, чтобы скрыть свою трусость, — значит, плохо я знаю себя? Даже не понимаю, чего лишусь.

Ауэрхан возился на высокой полке, рядом с кувшином, — не уронил бы, негодный. Дядюшка отхлебывал из своей фляги, не глядя на меня. Пора было принимать решение, ведь зачем я и звал его, как не затем, чтобы получить нужное в обмен на нечто и с победой вернуться к ней!.. Вернуться обделенным. Так вот она, каверза старого юриста! За что ты полюбила меня, гордое дитя доминуса Иоганна? Примешь ли убогого? Потерпишь ли около себя косноязычного, не умеющего обрадовать словом? Отставного врача — когда сама желаешь учиться у меня? Труса и меланхолика? Да нет, причем тут меланхолия, о темпераменте он ничего не сказал. Чуть больше благоразумия, ясного видения, в той мере, в какой все это обыкновенно присуще зрелым людям, не пойдет ли мне на пользу? И много ли разницы, большую или меньшую трусость будет скрывать от близких мое шутовство? Как будто бы все верно?..

Так размышлял я и, найдя свои умозаключения верными, представил, как завтра же добуду коня, верхом поскачу в Виттенберг, к той, кто спит под цветным витражом и, может быть, плачет во сне, — и более не медлил.

— Третье.

Черт поднял голову, ладонью отер губы.

— Ах так. Выбор, достойный вашего племени! Себе оставил то, что служит тщеславию... или опять же страсти? Должно быть, ты не прогадал: маленькой ведьмочке из колена Фауста действительно пришелся по нраву твой острый язык... или твои успехи в химии... а впрочем, как знать, как знать, время покажет, прав ли я...

Обычная болтовня гадалок и чертей: двусмысленные заверения, имеющие целью скрыть ложь и смутить покой. Я постарался пропустить их мимо ушей.

— Поменьше заботься обо мне. Доволен ли ты?

— О, как никогда! Впервые за все время, что провел в твоем обществе, я воистину доволен! Ты, верно, к твоему же благу, не способен понять, какую услугу оказываешь мне!

— Радуюсь вместе с тобой. Теперь, быть может, перейдем к делу? Как ты намерен осуществить это?

Он запрокинулся с фляжкой, высасывая последние капли.

— На все есть методы, дружище Вагнер, на все есть наставления старших. Когда возьмешься за воровскую отмычку, когда за ланцет вроде твоего... Ты не бойся, я ловкий оператор. Если не доверяешь мне, оставлю тебя в сознании. Эта боль не так остра, как телесная, живая тварь переносит ее, не приближаясь к смертному пределу. Обещаю, что тебе будет любопытно. То и познаешь, что утрачиваешь или приобретаешь, но не то, чем владеешь от рождения, и надо же врачу хоть раз побыть пациентом, прежде чем... — Послушай, Вагнер, ты не мог бы унять это животное? В мешок его засунь, что ли?

Я обернулся. Ауэрхан по-прежнему сидел на полке, и разглядев, чем он занят, я не удержал возгласа. Паршивец умудрился стянуть мой кошелек — верно, после того как я копался в мешке — и тряс его, бренча грошами и пытаясь управиться с застежкой. И как скоро это ему удастся, монеты запрыгают по полу и сгинут в щелях между досками...

— Обожди, — сказал я нечистому. На мою беду, умная бестия сидела слишком высоко — не сдернуть и за хвост. Придется либо лезть на табурет, забавляя черта, либо рассчитывать на обезьянью совесть или добрую волю — сказать иначе, на жадность и любопытство.

— Ауэрхан, сердце мое, — ласково позвал я. Нечистый фыркнул у меня за спиной. Подлое животное блеснуло глазками со своего насеста. Я подошел поближе, размышляя, что бы предложить ему в обмен —

«Твоя беда, Вагнер, в том, что руки у тебя шустрее, нежели рассудок, — ворчал доминус Иоганн, наблюдая, как я собираю осколки в зловонной луже, — хотя это иногда и к лучшему: другой только рот разинет, а ты уж и схватишь, а подумаешь, что схватил, после, коли жив останешься...»

Тысячу раз прав был мой учитель, точен и в диагнозе, и в прогнозе. Будь у меня стойкая привычка обдумывать действия, Дядюшка, для кого мои помыслы были прозрачней стекла, упредил бы меня. Многажды он хвалился перед нами, называя себя демоном, чья быстрота превосходит быстроту человеческой мысли — но в этот раз я обогнал его!

Кольцо, сдернутое с пальца, белой звездой блеснуло в моей руке, я поманил обезьяну цоканьем. Ауэрхан, умница, сразу смекнул, что к чему: прыгнул мне на плечо, так что я едва не выронил мену, и еще прежде, чем Дядюшка взревел дурным голосом, сиганул обратно.

Грохнул отброшенный табурет, железные пальцы впились в мою руку, но он опоздал на мгновение: в правой руке я держал кошелек, а колечко — колечко было у Ауэрхана за щекой!

— Честная и справедливая мена, не так ли, святой отец? — спросил я. — Бывший отец, бывший кум, бывший дядюшка... Да вы успокойтесь, было бы из-за чего волноваться! Гнев вам не к лицу, да это и вредно, заверяю вас своим врачебным опытом. У человека разлилась бы желчь, а вам как бы не преобразиться во что-нибудь этакое... мерзкое... пятнистое и в чешуе...

Меня разбирал смех, я был как пьяный, ибо теперь понял, что именно я сотворил не думая. Кто знавал торжество внезапного и случайного успеха, кто стоял перед побежденным врагом, задыхаясь от хохота, тот не спросит, чего ради я дразнил разъяренного демона.

— Что ты наделал? — прохрипел он. — Эта тварь... у него нет души!

— Нет? — удивился я. — Ну, это, видишь ли, не моя печаль. Мне он нравится и таким. В любом случае, он достаточно смышлен, чтобы отдать и взять в обмен, а твоему кольцу только этого и надо!

В первый раз после гибели учителя я с таким удовольствием слушал непотребную брань! Вместе со словами из пасти его вылетало белое пламя, лик вытянулся — на козий, не то на змеиный лад. Рука со скрюченными пальцами поползла из рукава, обнажая голое запястье, локоть...

— Легче, легче, милейший, — сказал я. — Нам обоим известно, что владеющего кольцом тебе не следует убивать, ниже причинять ему вред, отнять же его или украсть не сможешь даже ты сам.

Нечистый перестал рыгать огнем. Ауэрхан, забившись в дальний угол, свирепо бранился по-своему. Он уже успел надеть кольцо себе на палец, вернее, сразу на два пальца, и стучал им об стену, сжав кулачок.

— Неразумен, но хитер и приметлив, — продолжал я. — Как полагаешь, много ли времени ему понадобится, чтобы освоить трюк с переворачиванием колечка? Тебе еще не доводилось быть на посылках у животного?

Дядюшка испустил рычание. Неверно было бы сказать, что злоба исковеркала его черты — сам человеческий облик рвался и слезал с него, как обожженная кожа; в этой оболочке, как в мешке, теперь дергалось и билось совсем иное существо, с иным голосом и обликом. Немало я повидал на своем веку жутких и мерзостных зрелищ, но тут меня пробрала дрожь. Он, впрочем, совладал с собой: щелкнул пальцами и приблизился к полке, цокая языком и подняв двумя пальцами большой диамант. Ауэрхан, не будь глуп, перемахнул ко мне на плечо и залопотал, прося защиты.

— Он тебя боится. Лучше обернись обезьяной, — простодушно посоветовал я. — У него давно не было подружки и, я думаю, он не устоит, если ты... и т.д.

С тех пор — увы мне, грешному! — было у меня довольно времени, чтобы припомнить беседу с нечистым во всех подробностях, и не единожды я говорил себе, что именно моя хваленая способность быстро облекать мысли в слова стала причиной всех последующих бед. Демоны не терпят поношений, а после сих слов он должен был сквитаться со мной во что бы то ни стало.

Еще прежде, чем я договорил, Ауэрхан истошно заверещал, замахал лапкой, стряхивая кольцо, и принялся перебрасывать его из ладошки в ладошку, словно каленый орех. Ну что ж, ему не впервой, а ты, любезнейший, сам напросился. Не спеша я вынул и откупорил нужную склянку. В горлышке — к счастью, достаточно широком — заклубился едкий дымок, хорошо видимый при свече.

— Брось сюда, Ауэрхан, — ласково сказал я. Эта жадная скотина скорей сожгла бы себе лапы до кости, чем рассталась с добычей, но нечистому хватило намека. Издав нечеловеческий стон, он показал руками: закрой, мол.

— Остуди кольцо.

Он махнул двумя пальцами, как кропилом. Сейчас же Ауэрхан перестал вопить, удовлетворенно заворчал. Я приткнул пробку и бережно опустил склянку на стол.

— Тебе же будет хуже, — выговорил нечистый. Чудной стал у него голос: такие, бывает, слышатся из печной трубы в зимнюю вьюгу. — К тебе же кинется, когда гореть будет... Невинная тварь...

— Вот ты как! — усмехнулся я. — Нет, сердечный друг. Мы, врачи, — жестокие люди, привычные к чужой боли. Не пощажу невинной твари, а с ней и во многом повинного беса. А теперь отыди, сатана. Мне надо поразмыслить, какие еще трюки знает моя обезьяна.

— Будь ты проклят, Вагнер. Чего ты хочешь?

— Ага, вот мы и добрались до сути! — Я протянул свободную руку ладонью кверху. — Договор.

— Договор... — Он скривился, как от зубной боли, совсем по-человечески, но я отнюдь не собирался облегчать для него это унижение.

— И радуйся, что имеешь чем откупиться! Договор — и я верну кольцо. Хоть не следовало бы отпускать тебя с целой шкурой, отродье преисподней, но так уж и быть, не взыщу за доминуса Иоганна... Чего ждешь? Мне не передумать ли?

— Держи, подавись!

Я взял бумагу, скатанную в тугую трубку. Разворачивать пришлось двумя руками. Жирные, заплывающие буквы, знакомый почерк: «Я, Иоганн Фауст, доктор, собственноручно и открыто заверяю силу этого письма... душа или тело, плоть или кровь...»

Краем глаза я видел, как нечистый вытащил свою фляжку, принялся трясти ее, покуда в ней снова не забулькал коньяк, и припал к горлышку. Но мне было не до него: я прочел все, от первого слова до последнего, переломил лист пополам, против скрутки, и углом поднес к свечному пламени. Бумага загорелась легко и ярко, обычный старый документ, иссохший и хрупкий; желтые язычки преспокойно пожрали слова, написанные кровью учителя, затем подобрались к моим пальцам, и я опустил остаток в блюдечко подсвечника, где и остались через несколько мгновений хрупкие лоскуты черного пепла.

Дьявол и его ученики могут вопрошать пепел, но не могут восстановить во всей подлинности и прочности сгоревшие манускрипты. Я выполнил то, ради чего покинул Марию. Торжествовать не было сил; мне хотелось только лечь и закрыть глаза, и в жизни больше не видеть этого любителя коньяка.

— Кольцо, — сказал он.

— Всему свое время. Верни меня в Виттенберг, там отдам.

— Мы об этом не договаривались! Я тебе кучер или лошадь? Ты вроде пока меня на службу не нанял!

— Не мелочитесь, святой отец, — я потратил из-за вас много времени. Вам это пустяк, а мне пять дней трястись верхом.

— Страсть не дает покою? — ухмыльнулся бес.

— Не дает, — согласился я. Если он вздумает мстить и пакостить нам, то не ранее, чем мы будем вместе.

— Хуже нет, когда такое случается со стариком, — последнего ума лишился. Полетишь со мной?

— Если ты будешь так любезен. Где твои кони?

Сонливость моя мгновенно прошла. И вправду, было бы досадно расстаться с ним навсегда, так и не испытав главного, о чем рассказывал доминус Иоганн, — полета по воздуху!

— Ты, школяр, не усидишь на моем коне, — огрызнулся нечистый. — Довольно будет и плаща.

### Глава 10.

Плащ его был короток и трачен молью, и я сознавал себя порядочным дураком, когда усаживался на этот плащ, расстеленный прямо посреди дороги. Впрочем, я все же не снял мешок с плеча, и это было хорошо, потому что нечистый не думал меня морочить. Острый камень ушел из-под колена, домишки и купы деревьев двинулись вниз, и затем прохлада августовской ночи обернулась ветром, какой овевает лицо верхового всадника на полном скаку.

Что сказать об этом полете? Ведьмаки, разъезжающие на метлах, мне бы позавидовали, но сам я временами думал, что лучше бы конь, пусть самый злой и норовистый, чем тряпка, подбитая мехом. Дядюшка не дождался от меня мольбы о пощаде, но было-таки жутко, когда я сопоставлял расстояние до земли с толщиной мягкой ткани, которая шевелилась под нами при каждом движении. Звездная ночь хоть и черна, но не беспросветна, и я видел, как плывет и скользит под нами земля, как мелькают, будто поток крупы из рваного мешка, проплешины полей среди темной шкуры лесов, белесые дороги и блестящие реки. Города были похожи на кострища, в которых никак не могут угаснуть последние искры. Что касается звезд, то они стояли почти неподвижно, еще огромнее, чем на земле. Августовская ночь вступила во вторую свою половину, и мы мчались на запад, обгоняя ее. Одной рукой я держался за пояс нечистого — плащ был столь мал, что мы сидели чуть ли не в обнимку, — другой отирал слезы, выступившие от ветра. Нечистый не интересовался звездами: он держал на коленях магический кристалл и неотрывно глядел в него, может быть, направляя наше движение. Ауэрхан теплым клубком свернулся у меня на груди.

Наконец впереди воздвигся знакомый двойной шпиль, но тут же пропал из виду, ибо плащ пошел вниз. От земли пахнуло теплом и палыми листьями; пошатываясь, с шумом в ушах я ступил на дорогу — должно быть, милях в пятнадцати от города.

— Дальше сам пойдешь.

— Ох и жаден ты, возница. Довез бы до стены?

— Два часа до рассвета, — ухмыльнулся черт. — Исполнить бы твою просьбу, глядишь, найдется доброхот, расскажет кому следует, что доктор медицины летает в небесах подобно нетопырю, да препроводят тебя в узилище... Хотя в тюрьму ты так и так попадешь, рано или поздно, но к чему торопить события?!

— Верно, беру назад свои попреки. Дойду пешком.

— Кольцо. Где эта тварь?!

Нечистый, похоже, испугался, что я выбросил по дороге обезьяну вместе с кольцом.

— Мирно спит. — Я вытащил из-за пазухи Ауэрхана, чему тот совершенно не обрадовался. Так зол он был, что мена состоялась лишь после того, как на свет снова явился крупный алмаз.

— По хозяину и скотина — такая же сволочь, — проворчал Дядюшка. — Прощай, Вагнер.

Я попрощаться не успел: он попросту исчез, как исчезает лопнувший пузырь или вспышка пламени. Видно, мое общество ему вконец опротивело, как и мне — его.

К утру будешь дома, сказал я себе и зашагал по дороге. Усталости как не бывало — все, что творилось вокруг меня в этот утренний час, было прекрасней самого прекрасного, превыше музыки и слов — сказать иначе, все видимое и слышимое было словом и музыкой, чем-то разумным и внятным. Бледный свет у восточного горизонта, хруст камешков под ногами, одинокий крик ночной птицы, меркнущие звезды в небесах — все казалось отзвуками божественного Слова, а может быть, только именем, тем самым, которое вполголоса твердил я; тем самым, которое нынче выводит мое перо. Мария. Мария. Жизнь моя, мог ли я предвидеть —

Дорога шла под гору, и скоро справа и слева к ней подошли заборы городского предместья. Здесь были сады: прямо передо мной огромное яблоко сорвалось с ветки, свисавшей через ограду, звучно ударилось о земную сферу. Я поднял его, посеребренное холодной мелкой росой, с промоиной на том месте, где оно упало в траву. Хотел откусить, но передумал и положил в мешок. Должен ведь я ее чем-то задобрить, бессовестный обманщик, покинувший любимую на две долгих недели. Может быть, застану ее спящей, будто и не уходил. Положу яблоко на подушку... Впереди снова показались ратуша и собор. Я прибавил шагу.

Теперь же напишу о том, как рухнули мои надежды; о том, до чего слеп и глух я был: даже заметив у городских ворот отряд стражников, не почуял своей погибели, а только подосадовал на возможную задержку. Даже увидев, как из-за их спин выходит знакомая долговязая фигура; как дружище Хельмут вышагивает поперек дороги, заложив руки за спину и встряхивая лошадиной гривой, я лишь подумал: неймется падальщику, в такую рань и уже в трудах неправедных, и не сплюнуть ли через плечо, ведь не к добру такие встречи... Тут он повернулся, поймал мой взгляд, и я понял, что впрямь не к добру.

— Доброго утра тебе, Кристоф, — сказал он, и все было по-прежнему: монашеская умеренность голоса, легкая укоризна, призывающая заглянуть в глубины своей души даже того, кто ни в чем не виноват, и трогательное обращение по имени. К товарищу по нелегкому труду во имя Господа нашего.

— И тебе, — я попытался миновать его, как все преступники, обманывая мнимым равнодушием более себя, чем их. Но он заступил мне путь.

— Ты женился, я слышал.

— Это так.

— Поздравляю.

— Благодарю. (Чтоб ты сдох, чего же тебе надо?!)

— Прости, что посягаю на твое время, но у нас возникла насущная надобность побеседовать с тобой.

— Вот как. О чем же?

— Следуй за мной, и все узнаешь.

— Прямо сейчас?..

— Разумеется.

— У меня важное дело в городе. Я должен сказать моей жене кое о чем... что очень важно для меня... для моих дел...

Я сбился, ибо, слушая свой лепет, понял, что моими устами сейчас говорят его бесчисленные жертвы. Те, кто просил отсрочки, цеплялся за эфемерную надежду, будто бы скрытую в его доброжелательном тоне, ссылался на вздорные обстоятельства, отталкивая подступающий ужас... Наши вопросы и ответы были заранее известны нам обоим, словно мы были детьми и забавлялись игрой. И ответ был знакомым.

— Мы не задержим тебя надолго. Скорее всего, что нет.

Я опустил глаза, чтобы взглядом себя не выдать. Воистину, смерть и кредиторы никогда не приходят вовремя. Я знал, что рано или поздно придется расплачиваться: сколько веревочке не виться, а концу быть. Но почему именно сейчас? Что за дьявольские козни заставили его именно сегодня обратиться к моему ничтожеству?.. Вопрошающий сам себе да ответит: дьявольские козни. Дядюшка не посрамил медлительностью свой цех, и это его месть за проигрыш и унижения. Вот оно как.

— Вязать его, ваш-милость? — спросил стражник.

— Пока не надо, пока не надо, — промурлыкал дружище Хельмут, снисходительно улыбаясь ретивости и наивности простеца.

Договор сожжен, и это главное, повторял я про себя, проходя в ворота. Договор сожжен, я защитил тебя, прости, что не приду. Но сердце мое обливалось кровью, и в ушах звучал голос Хельмута: «Ты женился, я слышал». Только тронь ее, старая сволочь. Только тронь... Я волен был расточать бессильные угрозы, но, совладав с силами ада, что я мог против их наместников на земле?! Одно: сдерживать крик и слезы. Хотя бы до той поры, пока сдержанность не станет бесполезной и невозможной.

Я скоро вспомнил правила проклятой игры и не слишком удивился, когда меня препроводили в тюремную камеру, ничего не объяснив. Наверное, следовало негодовать и требовать, показывая себя невиновным, но я сказал только: «Вверяюсь вам, почтенные господа, уповаю на справедливость». Тюремщик, кажется, был раздосадован, что я забрал себе его слова — как если бы убегающий в игре взялся кричать «беги, беги» вместо того, кто ловит, — но покарать меня за это было невозможно.

Ауэрхана солдаты обозвали нечистой силой и оставили при мне — сами, без мастеров этого дела, побоялись наложить на него руки. Карманы обыскали, пошарили за пазухой и за поясом, заставили снять башмаки, мешок отобрали. Перед тем, как захлопнуть дверь, один из стражников — вероятно, нисколько не издеваясь, а из самых добрых побуждений — крикнул: «Держи свое яблоко, погрызешь, хоть время скоротаешь».

Брошенное яблоко покатилось по каменному полу, и этот пустяк отнял у меня последние малые остатки мужества. Камера была пуста, и некому было посмеяться над тем, что пожилой мужчина рыдает, будто наказанный ребенок.

Милая, если волею Божьей ты когда-нибудь прочитаешь эти строки — знай, что не по своему желанию я покинул тебя. Ничего я не хотел так сильно, как быть с тобой рядом, но оказался слишком слаб, чтобы преодолеть одну-единственную преграду. Милая, я не знаю, что тебе расскажут обо мне: сколько в этом будет правды, и чему ты поверишь. Будь проклята моя трусость, я должен был сам тебе сказать обо всем, но не решился. Не решаюсь и теперь. Если когда-нибудь встречу верного и честного человека, который сможет передать тебе эти листки, тогда отважусь и напишу, как случилось то, в чем я не хотел признаться. Пока же мне приходится думать и о том, что произойдет, если мои записки попадут в чужие руки. Мария, прости меня, я люблю тебя, и я не так виновен, как кажется. Если посмею и впредь произносить твое имя, это только потому, что имею оправдание —

Ауэрхан, видя мое отчаяние, влез ко мне на спину и принялся гладить по голове, тревожно чирикая. Потом я почувствовал, что он тычет мне кулачком в щеку и требует внимания; желает, видно, утешить подарком. Я взглянул — и рассмеялся, давясь слезами. На маленькой ладошке лежал ограненный алмаз, величиной с хорошую сливу, весь мокрый от слюней.

Спасибо, друг. Ты умен и поменялся с выгодой, а я дурак, что позабыл об этом. Вытерев лицо, я внимательно осмотрел подарок. Исчезать он не собирался, и это был самый настоящий, подлинный диамант, углы его царапали ноготь и олово, а прибывающий утренний свет собирался в нем, как в линзе, и обращался в чистейшие отблески радуги. Почему бы и нет: разве не к услугам дьявола все подземные копи?

Я поднял яблоко, обтер его рукавом и разломил пополам: половину моей нечистой силе, половину себе. И вправду, погрызем яблочко, скоротаем время да поразмыслим. Узник с таким камешком — уже, считай, не узник, если Господь даровал ему хоть каплю ума и хладнокровия. А потому отвергнем первое и самое глупое решение: показать камень тому, кто придет за нами, и предложить его выкупом за нашу свободу. Солдаты боятся колдунов и не знают, чего стоят диаманты, к тому же ни один из них не сумеет обмануть товарищей. Нет, этого мы не сделаем, это все равно что выбросить камешек...

### Глава 11.

Сперва я гадал, захочет ли старый коршун сам побеседовать со мной или же препоручит это дело кому-то из своих соратников, и как долго меня станут держать в неизвестности. Но это могли быть и сутки, и двое, и вся неделя, и больший срок, достаточный для того, чтобы узник стал бояться пожизненного заключения за неизвестную вину и начало следствия воспринял как милость. Посему я положил себе ничего не ждать и не загадывать, а сгреб солому, рассыпанную по полу, уселся на этом ложе и начал твердить про себя стихи, какие помнил, и в самом начале «Буколик» уснул. Забытье было прекрасным, однако вернули меня к яви слишком быстро: поздним утром того же дня. Покуда я зевал и моргал, припоминая удивительные события последних суток и убеждаясь, что моя победа над дьяволом — не сон, но не сон и темница, меня подхватили под локти и поволокли. Ауэрхана пришлось оставить в камере. Надеюсь, его не уморят голодом.

Друг моих давних дней пожелал беседовать со мной сам. Один, без судей, без охраны, даже без ведущего протокол писца (если только тот не сидел где-нибудь за занавесью или в печном дымоходе). Хельмут спросил стражу, что я поделывал, когда за мной пришли, преувеличенно удивился ответу и отослал всех.

Оставшись вдвоем, мы сразу перешли к сути. Он ни слова не сказал о той нелепой истории, памятной тебе: когда я незадолго до нашей свадьбы осмелился публично возразить некоему выдающемуся мужу и был вынужден признать свою неправоту. Его интересовало совсем иное. Говоря коротко, меня обвинили в том, что восемь лет назад я совершил некий проступок, тяжкое прегрешение против Господа, о коем здесь рассказывать не место. Я отвечал, что не мог совершить ничего подобного, а напротив, именно тогда пылал рвением праведности и сожалел единственно о том, что у меня недостало сил выполнить все, что удавалось другим, более отважным и твердым в вере. Он сказал на это, что мои слова о слабости, быть может, и правдивы, но рвение было показным и скрывало, как ныне обнаружилось, преступный умысел. Я продолжал твердить, что меру искренности каждого взывающего к Господу знает Господь и никто другой, но что в преступлении я не повинен ни сном, ни духом. Он ответил, что располагает неопровержимыми свидетельствами моей вины. Я сказал: пусть свидетель явится сюда и поклянется.

— Он не сможет поклясться.

Произнеся эти слова, Хельмут взглянул на меня. Я понял, кто его свидетель, и он увидел, что я понял.

Тесный союз твоего самозванного дядюшки и моего давнего приятеля не должен был удивлять. Хельмут по наружности перешел из католичества в истинную веру, но подлинный его хозяин остался тем же. Вся их служба вершит свое дело таким образом, что многое наводит на мысли о подобном союзе. Но страдая и ужасаясь, выкрикивать проклятья, давать мучителю богохульные прозвища — это одно, а совсем другое — стоять лицом к лицу с соратником Самого, настоящим, а не метафорическим, во всей его силе, и выслушивать от него обвинения в его собственном грехе. Я напомнил себе, что предвидел это, но все же почувствовал смертную тоску, не меньшую, чем тот человек из записок Апулея, который убежал от своих убийц к другим убийцам. Только мне на их милость рассчитывать не стоило.

— Если он не поклянется, то ты не сможешь меня осудить, — все-таки сказал я.

— Я поклянусь вместо него, — равнодушно согласился он, — и суд примет мою клятву. Теперь ты знаешь, что твоя вина известна, и должен догадаться, каков будет приговор. Слуга Господень, я не оставлю твое преступление безнаказанным.

— Слуга Господень?..

— Не пытайся меня оскорбить, это ничего не изменит.

Теперь и только теперь, подумал я: свой запас страха и трепета я исчерпал на год вперед, а если ухмылка и получится не совсем натуральной, это даже к лучшему.

— Дружище Хельмут, не вижу твоей былой беспощадной строгости к самому себе. Некогда ты, начальствующий надо мной, ответил согласием на мою просьбу. Если я преступник, то преступник и ты.

— Я ошибся тогда, позволил себя обмануть. А сегодня исправляю свою ошибку.

— А ты вполне уверен, что и твои соратники назовут это именно ошибкой и никак иначе? Или все члены нашего городского суда твои верные друзья и покорные слуги?

— Для чего бы мне беспокоить их по столь ничтожному поводу? Узник, обвиняющий следователя, — понятно, но... неубедительно.

Снова я видел, как в человеческой оболочке шевелится и повертывается гадина преисподней, и нынче было страшнее, чем вчера. Глаза убийцы были у господина доктора права, да он и был убийцей, и медлил только затем, чтобы полюбоваться на мой страх.

— Если ты этого не сделаешь, за тебя это сделаю я. — Сказав так, я вынул из кармана алмаз и принялся рассматривать его против окна.

— Что это?

— Маленький камушек.

Я кинул его на стол перед ним. Хельмут проделал те же манипуляции, что и я несколько часов назад, и сквозь маску судии с мечом проступило непритворное изумление.

— Тебя обыскали перед арестом!?

— Не наказывай их. — Я забрал свою собственность, и он мне даже не помешал. — Они сделали все, как должно.

— Где ты взял это?

— У одного моего приятеля, которого знаешь и ты. Да, именно у него.

А теперь твой черед бояться, старая гадина.

— Он служит тебе?!

— Не так преданно, как иным, но кое-чего я могу от него добиться. Особенно если мои желания совпадут с его собственными.

(И заметьте, почтенные господа, ведь я ни на йоту не соврал!)

— Ты лжешь. Он сказал, что ты его враг.

— Верно, — я весело оскалился. — А не позабыл ли он сказать, что ты — его друг?

— Что ты подразумеваешь?

— Прежде ты схватывал на лету. Твой свидетель, не умеющий клясться, ненавидит меня и предал из ненависти в твои руки, но поверь старому другу, он не любит и тебя. В самом деле, какое чувство, кроме ненависти, он может питать к столь ревностному служителю Господню?!

— Придержи язык, Вагнер!

— Прости, если выразился неточно. Но поверь мне, он знал, что делает! Он понимал, что ты захочешь... исправить ошибку и наказать преступника, что ты не простишь. Понимал он и то, что я прихвачу тебя с собой, если мне чуточку помочь, совсем немного. И как ни досадно мне будет оправдать его надежды, все же я поступлю так, как он ждет. Семь бед — один ответ, и коли гореть в огне, так хотя бы вместе с тобой, дражайший друг.

— Как же ты это сделаешь? — Он бледно улыбнулся. — С помощью этого камешка? Сейчас его отберут у тебя.

— Давай, зови стражу, — подначил я. — Пускай они подивятся, откуда у преступника диамант великой ценности — ведь вошел-то я сюда с пустыми руками, и в том они поклянутся, если кто их спросит! Это же ты мне его передал, или забыл, как совал его в мой карман и наставлял спрятать получше?..

На сем я замолчал. Молчал и господин юрист.

— Подавись своим камнем, — сказал он наконец, — я запрещу им с тобой разговаривать и слушать твои слова, и будь спокоен, они повинуются!

— О да, — вскричал я радостно, — запрети им, запрети! Что бы ни происходило у них на глазах, что бы ни слышалось из моей камеры, пусть они и головы не повернут, ведь все это будет только колдовским мороком! Как стихнет, они войдут, да поздно будет!

По лицу его я видел, что он пытается понять, чем я угрожаю и может ли быть, чтобы я вправду обладал той властью, о которой говорю. Я же уповал на то, что было мне доподлинно известно: среди вещей, коих досточтимый Хельмут боялся, были его соратники, предательство, дьявол и адские муки — перед смертью и после. Полагаю, в ту минуту он от души мечтал увидеть арбалетную стрелу в моей спине, и сожалел, что не сделал для этого необходимых приготовлений — потому, вероятно, что уготовил мне другую гибель, или же затем, чтобы ничьи уши не услышали, как я называю его соучастником давнего преступления, или по обеим причинам сразу. Теперь же он был как цыган, у которого взбесился и стал на дыбки покорный цепной медведь: выпустить жалко, удерживать страшно.

Но, похоже, ему и раньше приходило на ум, что коварство дьявола может обратиться против него самого, он ждал этого и готовился противостоять. Новая мысль явилась ему, и он улыбнулся краем рта.

— А что если я оставлю тебя в живых?

— Обещаю, что не полезу на рожон, коли получу жизнь и свободу. К великому сожалению, я не смогу погубить тебя, не погибнув сам. Зато, если сделаем так, мы оба славно обманем его и оставим с пребольшим носом. Укротим наши страсти и договоримся, старый дружище?

— Бес тебе друг, — холодно ответил он.

— Нам обоим, — следовательно, по правилам логики, мы друзья одного друга и сами друзья?

— Заткнись наконец, а то как бы я не передумал! Ты будешь жить, но не здесь. После того, как ты осмелился мне угрожать, я не оставлю тебя в Германии. Ни в империи. В этом мире тебе не место.

— Как тебя понимать? Соблюдя свои обещания, как ты изымешь меня из этого мира? Отправишь живым на небо?

— Почти так, — коршун снова усмехнулся. — Тебе известно, кто такие Вельзеры из Аугсбурга?

— Купцы?

— Купцы... — Хельмут сожалеюще рассмеялся. — Как ты был взрослым дитятей, так и остался им. Купец, бедный Вагнер, отмеряет полотно в лавке, а Вельзеры — банкиры, понимаешь разницу?

— Очень богатые купцы?

— Ну пусть так, Господь с тобой. Насколько они богаты, ты поймешь из того, что в должниках у них император и папа, а также герцоги и короли. Так вот, наш император и король испанский отдал им на откуп землю в Новом Свете. Та страна расположена недалеко от островов Вест-Индии, зовется она Венесуэлой, и в ней сейчас немецкий губернатор, очень дельный и отважный человек. Скоро туда отправляется наш флот. Вот с ними-то ты, мой милый, и покинешь Старый Свет. Им нужны врачи, так что твои способности найдут достойное применение.

— Вест-Индия, Венесуэла... — Признаться, я ошалел и не сразу нашелся, что спросить. — А что ты сделаешь, когда я вернусь?

— Когда вернешься? — язвительно переспросил он. — Бог даст, к тому времени я уже отойду от дел! Да ты сперва туда доплыви, а после будешь мечтать о возвращении! А теперь спрячь свой камень, я кликну стражу. Отправлю тебя сегодня же, чтобы ты, чего доброго, не опоздал к отплытию. Напишу приказ и дам тебе прочесть, потом передам охране и приказ, и тебя. Тогда без шума отдашь мне камень. Доволен?

— Вполне.

— Скажи мне теперь, — заговорил он почти мирно, после того как отдал солдату распоряжение позвать господина Динера и привести сюда стражников. — Ты же, как всем известно, учился у этого старого греховодника, что причинил всем нам столько огорчений, — учился не только медицине, но и астрологии. Если два гороскопа противоречат друг другу, как узнать, который сбудется?

— Что значит «противоречат»?

— Ну вот, предположим, Кай — друг Тита. — Эта сволочь рассуждала так безмятежно и так прямо глядела мне в глаза, словно мы с ним были не приговоренный и судья, а два добрых друга, решивших отобедать вместе. — В гороскопе Кая сказано, что он умрет молодым, а в гороскопе Тита — что все его друзья будут здравствовать.

— Так предсказания не делаются. Но я понял тебя. Может случиться так, что друзья поссорятся прежде, чем Кай умрет. Или же — Тит умрет раньше Кая.

— Хорошо, но если противоречие явно и непреодолимо?

— А это бывает редко. И тогда, конечно, одно из двух предсказаний не сбудется.

— Какое же именно?

— Неверное, разумеется. — Я улыбнулся. — Изложи свой случай.

— Как-нибудь позже, если Богу будет угодно, как-нибудь в другой раз. — Он помолчал и добавил: — А ведь может статься, что ты найдешь там золото, Вагнер. Чем только не шутит нечистый... Что ж, и это будет неплохо.

Вот так это случилось. Я остался в живых и не был навеки заключен в темнице. Но как замерзший, попав в тепло, сперва ничего не чувствует, зато потом кричит от нестерпимой боли, так и я, лишь выиграв сражение с Хауфом и ожидая мою стражу, понял все, что произошло и произойдет. Быть в Виттенберге, в получасе ходьбы от тебя, сквозь решетку видеть каменную ограду, застящую улицу, по которой ты пройдешь завтра или нынче, — и не увидеть тебя, не иметь способа подать весточку! И полбеды еще, что я тоскую по тебе, а главная беда — что не могу ни предупредить, ни защитить! Что если Хельмут захочет повредить тебе? Какую каверзу выдумает, какой нанесет удар?

Но горевать было не время. Дорога до моря далека, авось сбегу. Тайно вернусь за тобой, повинюсь во всем, увезу и спрячу.

### Глава 12.

Выйдя из дома нотариуса, я сперва побрела не в ту сторону — к рынку. Повернула обратно, потом решила и вправду зайти на рынок — купить меду для моего питомца. Поистине, он это заслужил.

От господина Кайнца я узнала, что недоношенный младенец в стеклянном пузыре поведал мне чистую правду. Действительно, Серый Дом был подарен моему мужу, но дарственную писал совсем не Иоганн-Георгий Фауст, а некто Мартин Краус, ныне в Виттенберге не проживающий. Когда я робко заикнулась, не состоял ли сей добрый гражданин в какой-либо связи, родственной или дружеской, со знаменитым нигромантом, нотариус ответил, что господин Краус приходился нигроманту кузеном со стороны матери, и отсюда-то, очевидно, пошли толки, что Серый Дом принадлежит Фаусту, на деле же сей последний, хоть и жил здесь некоторое время, никогда не имел собственности в черте города, так что вы, почтенная госпожа докторша, можете быть совершенно спокойны...

Разумно, весьма разумно. Неглупым человеком был мой покойный батюшка и не хуже меня знал, что бывает с имуществом колдуна, если доходит до суда. Серый Дом не мог быть отнят, ибо принадлежал не ему. Пусть даже весь Виттенберг, от ректора до метельщика, был убежден в обратном, по букве закона дом на Шергассе не имел никакого отношения к Фаусту-чернокнижнику! Кто был этот самый Мартин, согласившийся (вероятно, не задаром) назваться хозяином дома, что строился на колдовские деньги, — пропойца ли, опутанный долгами, предприимчивый ли торговец, нуждавшийся в оборотном капитале, или простак, не ведающий, на что дает согласие? Неважно. Важно то, что прегрешения его с Фаустовыми несравнимы.

Какие из этого можно вывести следствия? Первое: никто не вправе обыскать мой дом на основании того, что это приют покойного чародея. Дом не его, и помер он не здесь, — подите куда подальше, почтенные господа! Второе: господин Хауф не мог об этом не знать, стало быть, надеялся на мое незнание, брал на испуг. Поискать в этом доме — глядишь, и улики найдутся, и можно будет начать новое дело. Не все ли равно, против Фауста или Вагнера, был бы приговор подходящий! Прав гомункул: сволочь и висельник. Третье: попыток своих он не оставит, и следует подумать, как я теперь буду обороняться.

И ведь я едва ему не поверила! Отчего же, в самом деле, Кристоф мне не сказал, что дом не Фауста? То ли сам он этого не знал? Настолько был потрясен чрезмерной щедростью подарка и так твердо был уверен в том, кто хозяин дома, что не прочел как следует дарственную? Или же дело тут было в его безумной щепетильности, уже мне известной, в не то дворянском, не то пастушеском нежелании говорить о деньгах и другом имуществе ближнего?

От здания суда тянулась глухая стена, огораживающая тюрьму. Стена нагоняла тоску, и злость моя становилась сильней. Я подумала даже, не зайти ли мне в суд, не отыскать ли там господина Хауфа и не посоветовать ли ему забыть дорогу к моему порогу... Но это было бы глупо. Коль скоро он не может мне ничего сделать, то и мне на него плевать. Посмеет еще прийти, вот тогда и поговорим. К тому же мед в сотах помаленьку начал сочиться сквозь тряпку, и я поспешила домой.

Никогда не любила мед, но теперь, когда отжимала его из сот и готовила сладкую воду, попробовала каплю. Приторный вкус и на сей раз показался мне неприятен. А служанкам скажу, что ем его сама.

Раствор в колбе помутнел и приобрел отвратительный запах разложения, но гомункул был живехонек. Я осторожно вылила буроватую жижу в ночной горшок и ополоснула колбу изнутри, радуясь про себя, что запаслась листочками мяты, отбивающими тошноту. Гомункул распластался в свежем растворе, по обыкновению заглатывая его и пуская пузыри. Я похвалила себя за терпение и выдержку, но меня-таки мутило, и противная медовая сладость во рту забивала мятную горечь, и мне казалось, что именно от этого я не могу ухватить некую важную мысль.

‘Ну что, разузнала?’

— Да.

‘Поняла что-нибудь?’

— Поняла, что могу послать к дьяволу господина Хауфа.

‘Вот уж этого делать не следует! Язык подвяжи веревкой, никакой брани, держись вежливо и кротко. Он опасный человек, я тебе говорю...’

Ты мне говоришь. Точно молния блеснула перед глазами, наконец-то я поняла. Вкус меда — это не я его чувствовала, он сообщал мне этот вкус, так же, как я видела образы, посланные им, и ощущала его страдание и гнев. И первый раз это было в первую нашу встречу, когда он просил меня о милости. До того, как я исполнила его просьбу. Следовательно, он вкушал мед и прежде. А теперь, умница, сложи два и два: бестелесные духи (по крайней мере иные из них) могут видеть то, что видим мы, могут страдать и гневаться, но они не едят земной пищи. Душа моего гомункула прежде обреталась в человеческом теле.

— Так кто же ты?! Прости меня, я только теперь догадалась...

‘Вывод из неверных посылок. Почему бы тебе не предположить, что я вырос в медовом растворе, в том самом, который потом пересох и едва не привел меня к погибели? И разве ты сама не знакома с неким духом, который ест и пьет наравне с людьми?’

— И ты, стало быть, демон? Но для чего бы демону принимать столь мизерабельный облик?

‘Мало ли как бывает. Подумай сама: меня могли принудить силой магии, или же я мог сделать это, чтобы снова искушать тебя... Да нет, нет, не пугайся. Будь я демоном, стал бы я в этом сознаваться?’

Отчего бы и нет, подумала я, вспомнив вечерний переулок и Дядюшку.

‘Нет, нет, они не повторяют дважды подряд тот же трюк’.

— А ты много знаешь о них. Ну хорошо, пусть ты не демон, так что ты за дух? Ответь, чтобы я могла тебе доверять: кем ты был до мая сего года?

‘И после того... Ты все равно не поймешь’.

— Ответь так, чтобы я поняла! Ты каббали, флагэ, ларва?

‘Парацельса читала. Похвально’.

— Ты был человеком?

‘Возможно, когда-то был’.

— И тебя силой магии принудили войти в гомункула?

‘Нет, я выбрал это сам’.

— Да ты издеваешься надо мной! Самому обречь себя на прозябание в этой колбе?!

‘Бывают участи и похуже, бедная ты девушка. Много хуже, чем ты способна вообразить. Пусть это останется скрытым от тебя. Счастливы смертные, пока не придет смерть’.

— И я должна затрепетать и поверить?

Я поверила. Слова о «худшей участи» сопровождал глухой страх, так похожий на мой собственный, когда колечко сжимало палец.

— Но как я могу узнать, что ты желаешь мне добра? Откуда следует, что я должна и далее приносить тебе воды с медом, а не швырнуть, к примеру, об пол этот сосуд?

‘Из того именно факта, что я не хочу быть убитым, а это будет первое, что сделает господин Хауф, войдя сюда. Тебе я доверюсь с охотой. Ты умна и любознательна’.

— Благодарю за похвалу.

‘Это не похвала. Но я хочу, чтобы этот дом оставался твоим’.

— Моим. — Сердце болезненно сжалось. — Скажи, гомункул, кто бы ты ни был, раз уж ты знаешь так много, — что с моим мужем? Когда он вернется ко мне?

‘Да ты воистину любишь этого дурня. Хотел бы я и сам увериться, что с ним не стряслось ничего ужасного, но боюсь, он придумал себе дело не по силенкам. Я не могу узнать это, я же не провидец. Если хочешь, попробуй сама или позови свою маленькую ведьмочку. Ты видела здесь магический кристалл?’

— Нет...

‘Дурочка! Видела, да не признала!’ — Оплавленный кусок стекла в сундуке; я решила, что он остался от стеклодувных дел хозяина. Совсем небольшой и некрасивый, меньше моего кулака, неправильной формы, с пузырями и трещинами, совершенно не похожий на тот, что был у Дядюшки.

‘Так и следует, чтоб был непохож. Хозяин был не дурак. Сегодня отдохни сама и дай мне отдохнуть. А завтра поучу тебя. У тебя должны быть способности, если ты удалась в него’.

Но назавтра мне стало не до уроков ясновидения. Господин Хауф пришел снова. Я приняла его, с трудом скрывая злорадство, дождалась, пока он заговорит про обыск, а затем выложила свой козырь. Его перекосило.

— Как вы узнали об этом?

— Странный вопрос, мой господин. От нотариуса, заключившего сделку.

— А вы сметливы, дорогая госпожа, не ожидал в юной особе встретить такую смекалку... Это ваш супруг вам посоветовал?

— Нет.

— Вы получали от него известия?

— Нет, мой господин, не получала.

— И, верно, начали уже беспокоиться о нем?.. Ну конечно, начали, как подобает любящей жене. Думаю, я могу вам помочь.

— Вы?

— Да, именно я. Волею судеб я узнал, что почтенный господин Вагнер присоединился к аугсбургской экспедиции в Венесуэлу, в должности корабельного врача.

Сказав это, он откинулся на спинку стула и пристально уставился на меня. Я растерялась, но не слишком: в самом деле, не верить же ему сразу.

— Корабельного?.. Что такое Венесуэла?

— Земля в Новом Свете, моя дорогая госпожа.

— А не может ли быть, что вы спутали имя?

— Вы мне не верите, но, боюсь, через год или два вам придется поверить.

— Через год или два?..

— Что вы хотите, дорогая моя госпожа, само плавание туда занимает месяцы, путешествия посуху в той стране также крайне трудны, и что говорить — увы, увы! — об опасностях, которые ожидают путешественников... — Господин Хауф скорбно потупил глаза, и тут я поняла — так внезапно и отчетливо, как будто мне это шепнул гомункул — что этот человек хорошо знает моего Кристофа и ненавидит его. Не как судейский чин — убегающего преступника, хитреца, оттягавшего у города Серый Дом, и не так даже, как христианин — колдуна, но как своего личного врага... Коллеги, он сказал в прошлый раз?

— Могу я узнать, откуда у вас такие сведения, мой добрый господин?

— К юристу, консультирующему городской суд, моя дорогая госпожа, стекается великое множество разнообразных сведений. Не приравняю себя Юпитеру, взирающему с Олимпа, но, скажем, Ганимеду, вестнику богов: по роду моих занятий я узнаю многое, что скрыто от простых смертных. Вот, скажем, эта недавняя история с уличенной ведьмой, в которую ваш супруг оказался замешан. Я не знаю, что он нашел нужным рассказать вам об этом...

— Я думаю, всю правду, ту самую правду, которую знает весь город, — надменно произнесла я. — Мой супруг решился просить разъяснений у великого ревнителя веры, получил их и принес благодарность, и вместе с другими горожанами оказался свидетелем чуда. Может быть, на вашем языке это называется «замешан в историю с ведьмой», но я бы предпочла другие слова.

Господин Хауф улыбнулся, показывая длинные зубы.

— Пусть будет так, как вы говорите, досточтимая госпожа. Боюсь только, что лицезрение чуда не обратило помыслы вашего супруга к Господу. Да-да, в тот же самый вечер он был застигнут в постыдном положении с некоей девицей — разумеется, об этом он вам не поведал, но есть два верных человека, которые могут подтвердить...

Думаю, краску на моих щеках он истолковал по-своему. Но не объяснять же ему, что той девицей была я сама. И вознегодовать на «гнусную клевету» я тоже не могла, потому что боялась не сдержать улыбки. Он продолжал:

— Впрочем, теперь, я думаю, в этом нет нужды. Положение вещей говорит само за себя. Не могу передать, как мне жалко и стыдно говорить подобное: мой старый товарищ предпочел освященному Господом союзу с прекрасной и добродетельной женщиной порочную жизнь охотника за золотом. Это лишь один из многих случаев в нашей несчастной стране, но он, он, я не мог и подумать, несмотря на все, что разделило нас с ним...

— Старый товарищ, вы сказали?

— Да, о да. Восемь лет назад, когда я вел во Фрейбурге дела о колдовстве, ваш будущий супруг был медиком в нашей службе.

— Как? В суде?

— В трибунале, дорогая моя госпожа. Вы, вероятно, слыхали, что к подследственным на подобных процессах во имя Господа и ради установления истины могут применяться суровые меры. Здесь приходится выбирать между благополучием души и тела, и выбор этот очевиден, однако и бренному телу преступника, даже будь он трижды негодяем, может понадобится помощь... Ваш супруг был неоценимым сотрудником. Случалось, что одно его появление — да простятся мне эти слова — делало больше, чем появление пастора. Он приносил несчастным разрешение от мук и тем вызывал доверие, они решались развязать язык, прекращая наш тягостный труд... Что с вами, дорогая моя?

— Я вам не верю. — Мне вправду стало плохо. Рот наполнился горькой слюной, голова закружилась. Кристоф — врач трибунала?! Бред, несуразный бред.

Господин Хауф изобразил удивление.

— Поистине загадка — сердце любящей женщины! Сообщаю ли дурное о нем, вы не хотите верить, хвалю от чистого сердца прошлое, с ним разделенное, — вы не верите опять! Но я бы не осмелился лгать вам, ведь вы можете проверить мои слова. Нет ничего проще: напишите во Фрейбург, в тамошний суд, спросите, когда был принят на службу Кристоф Вагнер и когда подал в отставку, вам ответят.

— Благодарю, мой господин, я так и сделаю. — Мне следовало держаться. Испуг и волнение могут повредить младенцу, говорила я себе; если этот гад в образе человечьем теперь лжет, единственным весомым итогом его слов будет то, что я потеряю ребенка Кристофа. Нельзя заставить себя не горевать, но можно оградить душу от отчаяния, поставив предел мыслям. — Вы хотите сказать мне еще что-нибудь?

— Разве то еще, — он встал и поклонился, — что я прошу простить меня за дурные вести и как старый друг моего беспутного друга всегда к вашим услугам. Если я смогу хоть чем-то загладить горе, которое он причинил вам, скажите только слово...

— Всего доброго, мой господин.

### Глава 13.

«...Не смеет быть ни палачом, ни помощником палача». Слова Парацельса вертелись в голове, теряя смысл и разящую силу. «Врач не смеет...» Я была спокойна, совершенно спокойна, только сердце странно стеснилось в груди. Кристоф был тюремным лекарем? Залечивал раны, нанесенные палачом, с тем чтобы скорее можно было нанести новые раны? Свидетельствовал смерть от пыток? Стоял около, пока палач делал свое дело? Кристоф, мой муж?

Успокойся, говорил рассудок, любой знаток уголовного права подтвердит, что нельзя верить, когда против обвиняемого свидетельствует враг. Выгода господина Хауфа в этом деле понятна: заставить меня отказаться от мужнина наследства. Вспомни, что он говорил. Первое: что муж меня бросил. Второе: что муж мне изменял — ну, тут он просчитался. Третье: про трибунал. Он прекрасно знает, как просвещенные люди относятся к палачам и помощникам палачей, уж конечно, он не считал свои слова похвалой, а понимал, что эта весть будет убийственнее двух других. Теперь, он думает, я должна возненавидеть мужа, покинуть его, отказаться от прав на имущество... Так? Или, напротив, пожелать завладеть его имуществом? Он ведь не может знать наверняка, кто я: влюбленная дурочка или расчетливая хитрая баба, вышедшая замуж из выгоды. Но в любом случае, поступить противно желаниям мужа, а именно: пустить судейских в Серый Дом или продать его.

Если же я поступаю не так, а оставляю дом за собой, что это значит? Или я продолжаю любить мужа вопреки здравому смыслу и презрев унижения, или у меня есть свой собственный резон пребывать здесь. От второго предположения его следует отвратить во что бы то ни стало. Хитрой расчетливой бабе нечего делать в доме, который может подвести хозяина под процесс о колдовстве; такая женщина откажется от дома в обмен на деньги и свободу покинуть город, и ради этого засвидетельствует что угодно против кого угодно. Значит, я — влюбленная дура. «Уйдите прочь, господин Хауф, я не желаю говорить с низким клеветником. — Хорошо, моя дорогая, пусть время будет моим защитником и убедит вас в правоте обвинений против него. — Пусть будет так». Потянем время, сколь возможно.

А ведь я и вправду влюбленная дура. Что я стану делать, когда время начнет убеждать меня в его правоте? — Сколько я ни пыталась отогнать сомнения и муки, они возвращались вновь и вновь.

Что, если правду сказать, я знала о том единственном, кого любила? Многое и ничего. Он как будто бы рассказал мне свою жизнь, но на деле все время говорил не о себе, а о моем отце. Если же он рассказывал что-то из своих собственных приключений, то неизменно опускал нечто самое важное. Вот пример: он рассказал, как во время мятежей пятнадцать лет назад был лекарем в отряде ландскнехтов. Поведал мне, как лечил раны, как трусил во время боя и все же один раз победил напавшего, как смеялись над ним солдаты, когда он стрелял из аркебузы и вывихнул плечо... Одно только позабыл сказать: на чьей стороне был тот отряд и чем все закончилось для него?

Что делал он восемь лет назад, по его собственным словам? Ждал известий от моего отца, вот и все. Правда, он не говорил, что покидал Виттенберг, но и не утверждал обратного.

Я размышляла дальше, удивляясь самой себе, и мое сердце наполнялось горечью. С чего я взяла, что в его жизни не было ничего, кроме науки?! С того, что он не рассказывал мне о другом? Глупая гусыня, для чего бы ему тебе рассказывать?

А теперь подумай вот о чем: человек, настолько влекущий сердца, что умеет развеселить приговоренную ведьму; житель Виттенберга, молодость проведший в ученых застольях; ученик — дьявол его побери! — моего отца... можешь ли ты оказаться его первой любовью? Разумеется, нет. Я вспоминала то, о чем не говорят и не пишут, уверенные прикосновения, слова, произносимые шепотом... Кто научил его всему этому? Что это была за женщина или несколько женщин? Он клялся не моргнув глазом, что полюбил меня первую и никого не любил до меня, — значит, лгал? А кто солгал в одном, мог солгать и в другом, важнейшем.

Да, если поглядеть здраво, я ничего не знала о человеке, с которым делила брачное ложе. Глаза мои ослепли от жара любви, истину я видела прекрасной, какова бы она ни была, а скрытого не видела вовсе. Разве не показалось мне однажды, что он очень хорошо осведомлен о тюремных застенках? Но я ни о чем не спросила.

Все, что сказал господин Хауф, может быть ложью или, вернее, дьявольски хитрой клеветой. Но правда то, что я мало знаю о своем любимом. А я продолжала любить его. Даже в те минуты, когда сомнение одолевало меня и жестоко терзало, я не думала о том, чтобы расстаться с мужем: мне хотелось увидеть его, говорить с ним, упрекать и выслушивать оправдания. Зачем ты не сказал мне сам, зачем допустил, чтобы о тебе говорил твой враг? восклицала я мысленно. Знал бы ты, какие слова произнесет этот язык, не оставил бы меня в неизвестности! И где ты, почему до сих пор не вернулся, если он лжет? Чем кончилось сражение с дьяволом, и кончилось ли?..

Так я размышляла днем. Ночью же, когда погасла свеча и дотлели угли в печи, и я лежала одна в темноте, и не было рядом ни единого живого существа, кроме кошки в ногах и ребенка в моем чреве, — тогда я была готова кричать в голос: милый, родной, мне плевать, кем ты был восемь лет назад, мне плевать, кто ты сейчас, пусть ты продал свою душу вместе с папенькиной, пусть ты сам дьявол, только вернись, я больше не вынесу одиночества!..

— Мария, что ты? Что тот пан сказал? Пан Кшиштоф?

Янка, маленькая ведьмочка.

— Янка, мне надо узнать о нем. Ты поможешь мне?

...По простоте своей я надеялась сразу же увидеть моего мужа в магическом кристалле, избавиться хоть от одной тревоги — за его жизнь. Но это не удалось. То ли в нас не было нужных сил, то ли магия покинула дом Фауста со смертью хозяина, но кусок стекла оставался стеклом, кривым и прозрачным, и ничегошеньки в нем не виделось ни мне, ни Янке, кроме того, что было под ним и за ним. Как мы ни терли его, ни прижимались к нему лбами и ладонями, ничего не случалось такого, что стоило бы заметить. Гомункул осыпал нас бранью, честил дурехами и лентяйками. Я заподозрила, что он насмехается над нашей доверчивостью, нарочно заставляя заниматься пустым делом. Зачем? Как знать, может, затем только, чтобы поглумиться над счастливицами, не заточенными в сосуде. Все же мы не оставляли бессмысленных занятий.

И благо, что так. Не достигнув одной цели, мы достигли другой. После того как мы в третий раз отступились от кристалла (мы посвящали этому делу не слишком много времени, чтобы не внушить подозрений Аде и Ханне, но старались всякий день уделять гомункулу и стеклу хотя бы час) и сели учить немецкий, я увидела, что Янка говорит куда свободнее, чем неделю назад. Исчезла скованность, которая более невежества мешает изъясняться на новом языке. Даже Альберто, проведший в Виттенберге одиннадцать лет, выбирал немецкие слова осторожно, словно боясь ошибиться, но почти не допускал ошибок. Янка теперь говорила храбро, ошибалась, но не смущалась, и к тому же начала употреблять слова и обороты, услышанные заведомо не от меня, — изысканные и ученые, или же поговорки, иногда не слишком подобающие нашему полу. (Так маленький ребенок, когда играет подле взрослых, подслушивает их беседы и пытается говорить как большие.) Забавно было слышать от нее то «своевременно», то «смехотворно», то, вместо простого «полдень» — «солнце на меридиане», а то и «колбаса о двух концах». Я догадалась, что учителем Янки стал гомункул. Нарочно или нет, он помогал ей входить в премудрости немецкого. Ему-то это было много способней, чем мне, незнакомой с польским: ведь его речи звучали прямо у нее в голове, образ вкупе со словом. Теперь у меня пропали последние сомнения в том, что мой подопечный прежде был человеком — немцем и, пожалуй, также ученым и оратором.

Потом приключились одно за другим два события. Во-первых, я получила письмо от господина Майера. Учитель радовался за меня; оказалось, что мое письмо пропало, а узнал он обо всем от самого Кристофа, который навестил его через две недели после своего отъезда, и неделю назад. Выходило, что мой муж отправился из Виттенберга прямиком во Франкфурт, нарочно для того, чтобы встретиться с господином Майером и Лизбет; и было в этом нечто от завещания. Учитель писал также, что моя приемная мать хворает и что болезнь ее началась сразу после того, как Кристоф навестил ее; не прямыми словами, но построением фразы учитель дал мне понять, каков был их разговор. Тетушка Лизбет огорчилась не моим бегством, но моим нынешним благополучием. Мне стало легче на душе: теперь я не сокрушалась, что не написала к ней, и порешила не делать этого и впредь, по крайней мере до тех пор, пока она не поправится. В подобном расположении духа мои заверения в любви и признательности она поймет как насмешку, так есть ли в этом нужда?

Затем однажды поздним вечером мы с Янкой сидели в столовой. Девушки ушли, мы остались вдвоем и шили при свечке, то молча, то под песенку Янки, а то разговаривали обо всем, что приключилось с ней и со мной. И тут словно ветка начала скрести в стекло, только очень уж упорно. Я подняла свечу и вскрикнула: на окне сидел кто-то маленький и темный и царапал, царапал рукой... Янка тоже испугалась, схватила меня за плечо, но сейчас же радостно ахнула:

— Да то малпа, Мария! — и кинулась вон.

— Что? Кто?

— Ну да, ну как это... — Она обернулась уже от двери. — Обезьян! Обезьян пана Кшиштофа!

Я помчалась за Янкой следом. Там действительно оказался Ауэрхан, он спрыгнул с оконной рамы и заковылял к нам на трех лапах. На правом запястье у него была кровавая рана, шерстка слиплась вокруг многочисленных ссадин. Больше в саду никого не было, сколько я ни металась и ни кричала.

Янка потом сказала, что злосчастный зверь, очутившись в доме, тут же спрыгнул с ее рук и пошел искать хозяина, а не найдя, забился в свой угол в лаборатории и не хотел выходить. Насилу мы выманили его лакомствами, искупали в теплой воде, промыли раны. Янка сделала травяную примочку к лапе и наложила повязку, и бедняга уснул, вцепившись в мою косу.

Плохое предзнаменование. Плохое и непонятное. Ясно, что с Кристофом случилось нечто недоброе, и неведомо, жив ли он еще. А непонятно то, что десять дней назад, как следует из письма господина Майера, он находился во Франкфурте, и в том же письме учитель обмолвился, что обезьяна была при нем. Не оттуда же, не издалека бежала зверушка? Какое расстояние может пройти существо, лучше умеющее прыгать и лазать, чем ходить по земле? Значит, Кристоф был на пути в Виттенберг, и беда с ним стряслась уже здесь? Совсем близко? Добавьте к сему уверенные слова господина Хауфа о том, что муж не вернется ко мне, и непонятное станет понятным.

В тот час, окажись господин юрист передо мной, я бы ногтями вцепилась ему в лицо, ибо он, самое меньшее, знал о том, какая беда постигла моего мужа, когда приходил смеяться надо мной, если только не сам эту беду подстроил. Но безумствами было делу не помочь, и я просидела ночь без сна, поглаживая шерстку Ауэрхана, а наутро послала Аду к господину доктору Альберто Тоцци с приглашением отобедать у меня.

Про Альберто я знала следующее. В Виттенберг он приехал, дабы познакомиться с трудами здешних математиков. Но вышло так, что возвращаться на родину ему стало опасно, и в то же время родственник, умерший в Германии, оставил ему небольшое наследство. Альберто стал гражданином Виттенберга, построил себе дом, женился на горожанке, тоже, видимо, не из бедной семьи, а университет принял его на должность внештатного профессора примерно в те же годы, когда начал читать лекции мой будущий муж. Математик и медик подружились, наблюдая звездное небо. Однако прежнего хозяина Серого Дома Альберто не выносил настолько же, насколько любил Кристофа.

Я показала ему обезьяныша и рассказала про письмо доктора Майера, про господина Хауфа и его убедительные речи. Умолчала лишь об одном. Не глупо ли, что я не решалась довериться другу? Может быть, он одним словом бы опроверг ложь, и все-таки я не смела. «Правда ли, что Кристоф был врачом трибунала?» — губы не размыкались, чтобы выговорить подобное.

Девушки сготовили гуся в тесте, и я сказала Ханне купить хорошего вина. Янка сидела молча, но я знала, что она понимает нас. Ауэрхан на спинке моего стула таращил черные глазки.

Мой гость, пока слушал, оставил тарелку и прибор; судя по сжатому кулаку, он пришел к тем же выводам относительно господина Хауфа, что и я.

— Хорошо, что вы мне рассказали, Мария. Теперь надо подумать, что делать. Мы не можем поймать его и бросить в подвал, пока не ответит на наши вопросы, — нет у нас способов к тому. Если бы все произошло у меня дома... Когда родня стоит за родню и друг за друга, городские власти не в такой силе. Но здесь иначе.

Не оттого ли вы сами здесь, а не у себя дома, подумала я, но спросила другое:

— Какую, в точности, должность, занимает господин Хауф?

— Если это можно назвать должностью, он уполномоченный по процессам о колдовстве. Доктор права и богословия, бывший монах. (Как и Дядюшка, подумала я). Бывший инквизитор — это наверняка. Когда времена у вас переменились, убрал подальше четки и сбросил рясу. Теперь городские власти, не только в Виттенберге, но и в других городах, обращаются к нему, когда нужно довести до обвинительного приговора процесс о колдовстве или секте. Или же он сам из праведного рвения предлагает свои услуги властям, разумеется, небескорыстно. Такие следствия — хлебное ремесло.

— А вы сами знакомы с ним?

— Не имею чести, — ответил Альберто, состроив гримасу. — И не знаю, вправду ли Кристоф с ним знаком.

— А что такое он говорил про Новый Свет? Разве там не испанцы?

— Не одни испанцы, Мария, вашим соотечественникам также нужно золото и серебро. Чистая правда, что есть там земли, которые принадлежат аугсбургским Вельзерам. Я знаю об этом, потому что иные из моих земляков имеют с ними дела. Я знаю даже, что прежний хозяин этого дома составлял гороскоп для Вельзера, именно о Венесуэле. Мой приятель и земляк, тоже банкир, после этого прислал мне письмо, в котором умолял рассказать, что в Виттенберге говорят об этом гороскопе, и верно ли, что он неблагоприятен. Я, однако, ничем ему не помог, ибо сам только из письма и узнал, что был гороскоп; в городе не ходило никаких слухов — все обошлось втайне.

— И вы полагаете, Кристоф действительно мог отправиться в эту Венесуэлу?

— Если и отправился, так не по доброй воле... — Он тут же перебил сам себя: — А может быть, и нет, может быть, все это ложь. Ведь мы с вами не можем его проверить, нам неоткуда взять агентов в аугсбургском торговом доме, которые перечислили бы по именам и званиям всех, кто уплыл и уплывет на их кораблях. Думаю, он наговаривал на него, только и всего!

— А что же тогда на самом деле?

— Вот это надо узнать.

— Господин Альберто, — сказала я, — ведь Кристоф отправился сводить счеты, мы знаем с кем. Что если они взяли его как колдуна? Кто знает, что там произошло!

— Я не думаю, — спокойно ответил Альберто. — Если бы вышло так, как вы говорите, об этом кричал бы весь город. Да и Хауф вам бы рассказал именно это, а не про Новый Свет. Упустил бы он такую возможность очернить Кристофа?

Я вынуждена была согласиться.

— Видите, то-то мне и сдается, что нет у него улик, вот он и нагородил вам невесть чего. Может, и вовсе ничего нет, кроме желания присвоить дом, а с вашим драгоценным супругом все благополучно! Срок, им назначенный, ведь еще не миновал?

— Почти миновал.

— Ну, он мог и ошибаться в сроках, мы ведь не знаем, что он затеял. Может, он вот-вот вернется.

— Но Ауэрхан...

— Да, но мало ли что могло приключиться. Он мог потеряться, и, вы ведь знаете, ваши немцы не любят обезьян.

— Если бы все было именно так!

— Отчего бы нет?.. Но вы правы, дорогая Мария, мы должны сделать что в наших силах. Племянник моей Клары — судейский чиновник; я попрошу его разузнать, нет ли в виттенбергской тюрьме узника, похожего на Кристофа, и если есть, то какое ему предъявлено обвинение. Петер — малый не из болтливых, но мне скажет, коли что-то знает... А впрочем, я не думаю. Кристоф — ну в чем бы он мог провиниться перед законом?!

Я ничего не ответила. Мой любимый в темной камере, на соломе, вместе с ворами и убийцами, над ним глумятся стражники, потом он стоит перед господином Хауфом и тот рассказывает, как ходил ко мне... И если это так, если все это подтвердится, что же нам делать дальше?..

Альберто тем временем, как любезный гость, вернулся к трапезе. А я, должно быть, показала себя плохой хозяйкой, потому что завела беседу на тему, в застолье неуместную: о гибели Фауста.

Альберто рассказал мне уже известное. Тело нашли в харчевне в Пратау, покойник был страшно обезображен, как если бы его терзали волки или медведи. Там же был Кристоф, почти что без памяти: глядел, но не говорил. Оправившись от горячки, он ничего не припомнил сверх сказанного, в бреду же говорил многое, но то ведь был бред.

— О чем он говорил?

— Дорогая Мария... О покойном, о дьяволе, да о каком-то, помнится, кувшине или ином сосуде... Бессвязица, ничего более.

— Мой наставник учил меня: бессвязна речь бывает для слушателя, но не для оратора: как бы он ни путался, он приплетает то или это не по произволу, лишь не может сделать явным ход своей мысли.

— Ваш наставник, вне сомнения, прав, — вежливо сказал Альберто, — но признаюсь, что восстановить связи я не в силах, как бы ни стремился к этому.

— А не может ли быть, — осторожно произнесла я, — что Кристоф видел больше, чем рассказал по выздоровлении? Он как-то сказал, что в бреду ему мерещился дьявол...

— Это так. Он гнал видение, я было отнес его проклятия на свой счет и огорчился, но потом понял свою ошибку. Да, это было.

— Скажите, мой господин, не могло ли быть, что видение явилось не из одной горячки? Я все думала: ведь Кристоф был на войне, умерших насильственной смертью видел без счета, и к тому же он медик — неужели седые волосы ему причинило зрелище смерти, и только оно? Может быть, нечто другое?..

— Седые волосы? О, Мария, вы ошиблись, это не с того дня! Кристоф седой, сколько я его знаю!

— Ах... — Ничего умнее я не вымолвила. Так вышло, что я увидела впервые этот знак глубокой старости, отметивший сорокалетнего, посреди разговора о Фаусте, и связала в уме одно с другим, вопросов же не задала.

— Такое бывает, — сказал Альберто, посмеивавясь, сам смущенный, что смутил меня, — с иными и в тридцать лет, Бог весть от чего. Ах нет, ошибся и я, — когда мы впервые встретились, он был не седой, а светлый — вот как она. — Мой гость довольно бесцеремонно показал на Ханну, принесшую сливовый пирог. — Это было давно, эоны назад, тогда мы еще не дружили как теперь. А потом однажды я увидел его на лекции ..., и вот тогда-то поразился: лицо не старое, а седины много, как у моего деда. В тот год моя жена была беременна Минной, а при родах... Э, дурак я, нашел о чем болтать, ну, то была редкая напасть, с вами такого не будет. Повивальная бабка не справлялась, позвали врача. Я узнал его, ученика Фауста и любителя астрономии, и в сердцах, от тревоги за жену, сказал такое, чего говорить не следовало. Кристоф мне это до сих пор припоминает, но тогда он ничего мне не ответил, а как ни в чем не бывало стал приказывать повитухе, что ей делать. Но она никак не могла взять в толк его речей, и он назвал ее ужасным немецким словом, — Альберто усмехнулся, — которое мне трудно повторить. Тетушка так и застыла с поднятыми руками, а он поддернул рукава и сам... встал на ее место. Я было кинулся к нему, но он глянул вот так и сказал: помешаешь мне сейчас — прикажу вывести. Четверть часа прошло или немного более, и все разрешилось благополучно. Я попросил у него прощения даже прежде, чем дочку спеленали, зато повитуха отказалась от платы — после того, что господин доктор сказал, а я слышал, она, дескать, не возьмет от меня ни гроша... Такой-то вот у вас супруг, дорогая Мария! А когда мы стали друзьями, речь заходила о его волосах, он говорил что-то медицинское, про гуморы... Нет-нет, поверьте, уж на что я не любил господина Фуста, но этой беды причина не он.

Гуморы? Над гуморальными теориями мой супруг посмеивался. Видно, Альберто, сам не будучи медиком, что-то спутал?

— А сейчас вашей дочке сколько лет?

— Семь, скоро восемь. — Альберто расплылся в улыбке. — Красавица, как ее мама, одни глаза мои. И даже белокурая, кто бы мог подумать!.. Простите мне, Мария, такие слова, но я жду не дождусь нынешней весны, будто, простите еще раз, своего сына жду. Дети — благодать Господня, все женщины это знают, а мужчины не все — но Кристоф будет хорошим отцом, в этом могу поручиться. Я так счастлив, дорогая Мария, за него и за вас!

Да, иноземца видно по речам, как бы чисто ни говорил. Я не оскорбилась, ибо довольно уже его знала, но смутилась порядком.

— Только бы вернулся.

— Он вернется, конечно вернется, Мария. Не думайте о плохом.

— Господин Альберто, я задам вопрос, который покажется странным. Вы знаете тех, кто дружил с Фаустом и бывал у него в доме?

— Всех, кто был с ним дружен, знал только он сам. Но из числа университетских — знаю некоторых.

— А не случилось ли кому-то из них умереть незадолго до Фауста, скажем, месяцем раньше?

— Умереть? — переспросил Альберто, наморщив лоб. — Нет, все живы из их ватаги, кого я знаю... все живы. Разве кто-то неизвестный мне, возможно, из студентов... Что у вас на уме, Мария?

— Сама не знаю. Так... бессвязица.

Я надеялась угадать, чей дух оживил гомункула, ибо к тому времени уверилась, что дух этот человеческий. Кто-то, кто хорошо знал город и бывал в Сером Доме (это я могла заключить по образам, передаваемым мне), близко, по-приятельски, знал и самого Фауста, и моего мужа, разделял с Фаустом его труды и, по собственному признанию, выбрал существование гомункула, чтобы избегнуть худшей участи. Опыт был начат в мае, следовательно, человек должен был погибнуть не ранее этого срока... Или же это неверно? Сколько может маяться на земле неприкаянная душа, избегая лимба и преисподней?.. В любом случае я ничего не узнала, ни да, ни нет.

Так или иначе, последнее, что мне оставалось, — обратиться к нему, к гомункулу. Если он вправду был приятелем Фауста, то мог знать и тайну Кристофа, а заточенному в колбе можно задать этот вопрос, не боясь, что клевета пойдет дальше.

— Я хочу у тебя спросить.

‘Опять про него? Девонька, родная, ничего не могу тебе сказать. Я ведь уже признался, что не оракул. Если он так люб тебе, какого черта ленишься?! Где кристалл?’

— Не о настоящем, о прошлом. Приходил давешний судейский и сказал мне, что Кристоф уплыл в Новый Свет и что он был врачом трибунала.

‘Стой, не части. Вспоминай по порядку, что он говорил’.

Я постаралась вспомнить. Гомункул так и подскочил в колбе, даже раствор заплескался о стенки.

‘Черт!..’

Я была уверена, что до меня долетело ругательство, оборванное на полуслове, как бывает, когда охальник вдруг вспомнит о присутствии женщины, ребенка или пастора. Он молчал несколько секунд.

‘Черт, черт, черт! Венесуэла? Ты точно запомнила?.. А про Вельзеров кто сказал, он или итальянец?.. Дура, все ты путаешь. Но все равно — скверно, ах как скверно!’

— Что скверно?

‘Все скверно’.

— Да что же? Ты думаешь, он не врал?

‘Он не врал. Он не врал’. (Гомункул поднял волну, которая ходила туда и сюда, и раскачивался в ней, ударяя ручками и ножками и вздымая муть. Взбешенная лягушка — зрелище диковинное.) ‘Ах он гаденыш! Пронюхал как-то! Хитрая злобная тварь, надо же, что придумал! А умно, умно, клянусь потрохами чертовой бабки, есть у гада голова на плечах! Решил сквитаться по-хитрому! Как продвинулся-то, проклятый, я и вообразить не мог. А, тысяча чертей, если бы только’ —

Внезапно он опять замолчал. И то, я не была убеждена, что правильно поняла его. Проклятья и еще проклятья, ненависть, которая эхом передалась и мне — хитроумие — месть — успех и влияние, и все это касалось господина Хауфа.

— Так что произошло? Можешь сказать ясно?

Гомункул опустился на дно.

‘Быть может, ничего. Я не уверен. Молись, чтобы его слова были неправдой, а если они окажутся правдой, чтобы Вагнер не отплыл вместе с ними’.

— Ты говорил о мести, или мне послышалось? Хауф мстит ему? За что?

‘За старые дела’.

— Так они вправду знакомы?

‘Были прежде’.

— И правда то, что Хауф сказал про него?

‘Ах, молодая особа. Правда, правда. Такая же правда, как то, что ты связалась с чертом и сбежала от приемной матери’.

— Как? Ты разумеешь, он... был вынужден поступить на ту службу?

‘Пусть так’.

— Но как это могло быть? Как свободного человека можно принудить?..

‘Как?.. Десятью различными способами. Воспользуйся логикой. Ничего больше не скажу. Догадайся сама, а коли не догадаешься, довольно с тебя, что он не негодяй и другом негодяю никогда не был’.

— Это я и без тебя знаю.

‘Ты хорошая девчонка. Жаль только, что глупая. Сменишь сейчас мне раствор?’

### Глава 14.

Решиться на побег оказалось проще, чем выполнить решение. Со мной ехал офицер и двое солдат. Я боялся, что им приказано убить меня, и первую ночь в трактире вовсе не сомкнул глаз, но потом, через день, уснул-таки, и проснулся как ни в чем не бывало, равно как и следующим утром, и следующим за ним. Никто меня не резал и не душил, напротив, офицер по имени Динер был настолько любезен и предупредителен, насколько это возможно между тюремщиком и заключенным, а солдаты весело шутили над моим нежеланием плыть в Новый Свет. Или все трое были великими обманщиками и бессердечными мерзавцами — а мне казалось немыслимым, что можно замышлять убийство того, с кем делишь трапезу и вместе смеешься, — или я в самом деле был для них только беглым врачом, который подписался участвовать в экспедиции, а затем решил скрыться вместе с задатком, доставить же меня в Севилью — дело чести их и господина Хауфа.

Лошадей мы меняли, торопясь к отплытию флота: как я понял, Хельмут отдал весьма строгие распоряжения касательно меня. Давненько мне не приходилось скакать верхом, а так подолгу, день за днем, не доводилось вообще никогда в жизни. Мне отдали мои вещи, однако следили за мной непрестанно, в самом точном значении слова. Немыслимо было не только сбежать, не только написать и передать письмо, но даже заговорить с кем-либо так, чтобы они не слышали. Я сделал несколько попыток, потом уразумел, что этим парням не впервой сопровождать осужденных, и все будет идти как замыслил господин Хауф. Будь я всамделишним колдуном, может, и сумел бы избавиться от них.

Мы ехали на юго-запад, и уходящее лето приостановилось, а потом снова обернулось ослепительным июлем. После того как мы пересекли границу империи, я, не зная ни французского языка, ни испанского, потерял последнюю надежду на побег. Дорогу помню плохо: южане, пыль, солнцепек и жажда, вот и все. Обедали в трактирах; мои спутники пили яблочное вино и молодое красное, я — воду. Единожды попробовал напиться пьян, но вино попалось такое скверное, что не сумел. Одно было хорошо: подставы с лошадьми кончились, и дневные переезды больше не превышали моих возможностей.

Путешествие закончилось в Севилье. До отплытия оставалось два дня. Меня показали немцу-капитану, еще каким-то людям, а затем испанцам: иные из них были в облачении монахов доминиканского ордена, и тут-то я узнал, что Динер, мой сопровождающий, по-испански умеет объясняться не только с трактирщиками, а говорит так бойко, будто в Испании родился. Беседы их я не понял, но догадался, о чем она была, после, когда он посоветовал мне быть благоразумным и не забывать о том, что при попытке скрыться я буду схвачен и со мной поступят хуже, чем я могу помыслить. В случае побега меня препоручали заботам испанской инквизиции как злостного нераскаянного еретика. Чем в глазах этих католиков протестанты Динер и Хауф были лучше протестанта Вагнера, глупо спрашивать. Золото куда успешней, чем величайшие философы-миротворцы, сводит на нет мелкие разногласия вероисповеданий, и коли сами Вельзеры католики, то и все, кто говорит от их имени, тоже католики. Похоже было, что прорехи в Хельмутовых сетях мне не найти.

Дома там беленые, с плоскими крышами. На крыши можно подниматься и сидеть, как у нас сидят на крылечках, но это стоило делать лишь по ночам, когда скрывается немилосердное солнце. Ночи также были жаркие, но ясные, и я смотрел на звезды. Полярная звезда сместилась вниз на пятнадцать градусов, отделяющих Севилью от Виттенберга, небеса накренились, грозя перевернуться; я вглядывался в их знаки равнодушно и слепо, как нерадивый ученик в трудную книгу, покуда не заметил квадрат.

Плохой астролог, я никогда не тщился равняться с мастерами, но все же занимался астрологией — ибо, находясь в обществе Фауста, только слепой и сущеглупый не влекся к этой науке. Сам я делал по преимуществу медицинские прогнозы, и в этом, по мнению некоторых, преуспел, но так и не овладел искусством составления гороскопов во всей полноте. Разумеется, чертил когда-то свой собственный гороскоп рождения (и теперь, если не слишком придираться, мог бы найти в тогдашних выкладках и гибель доминуса, и Марию, и нынешнюю свою плачевную участь), но свои начинания никогда не сверял с сиюминутными указаниями светил, не имея досуга, или охоты, или того и другого вместе, для тяжелого труда мунданного гороскопа.

Сей ночью досуга у меня было в избытке, а злосчастные девяносто градусов разделяли Сатурн и Юпитер (оба они были видны простым глазом), Сатурн же, как копье, торчал против моих Весов. Более ничего ужасного как будто не было, и все же... Я спустился в свою каморку, к перу и бумаге, начертил дома, проставил звезды, планеты. Таблиц у меня не было с собой, зато нашлась выписка из них, соответствующая дню нашей свадьбы. Собирался составить гороскоп, но не стал: и не до того было, и боялся увидеть какую-нибудь дрянь. Исходя из этих данных я мог пересчитать все, чего мне недоставало, на послезавтрашний день и на широту Севильи и получить гороскоп проклятущего плавания. Тем я и занялся, говоря себе, что надо как-то скоротать бессонницу.

Из многих странных наказов, которые давал мне учитель, один касался анализа расчетов. «Не думай о гороскопе на досуге, пустая башка ничего путного не измыслит. Думай, пока считаешь, и не говори мне, что это невозможно. Считай не отрываясь и в то же время пытайся понять — видишь ли, человеческий разум ленивая скотина, хуже осла или мерина, он тянет вполсилы, если ты не лупишь его батогами, но работает как должно, когда надобно сдвинуть с места тяжелый груз — выучить или по памяти продекламировать поэму, привести длинную цитату или, как в нашем случае, посчитать углы при помощи простаферетического метода. Твой разум по необходимости производит новые умозаключения каждую секунду, кровь приливает к мозгу, так пользуйся этим, как пользуется полководец воодушевлением боя, охватившим солдат, или наездник, который сперва разогревает лошадь, а потом посылает ее в галоп, — пеки лепешку на пожаре. Сверх того, люди так устроены, что в упор могут глядеть лишь на пустяки, ergo чтобы увидеть главное, учись скашивать глаза, понял, о чем я?»

Не похвастаюсь, что понял, но мальчишеская выучка — исполнять приказы доминуса в точности, быстро и не переспрашивая, сделала свое дело. Доминус был мертв, сам я был сед, и все же, работая над гороскопом, не откладывал анализ до окончания расчетов. И сейчас я считал и в то же время думал, пока из отдельных слов не сложилась фраза: «Путь — вода — смерть».

Ясней некуда. Были иные истолкования, но то самое — я перепроверил — было наивероятнейшим. Сволочной корабль, на котором мне плыть, сгинет в океанской пучине. Я перепроверил снова, пытаясь приплести водяную болезнь, гнилую воду, гибель надежд вместо гибели телесной... Нет, провалиться мне на месте, — все-таки кораблекрушение. Как новобранец, который храбрится, пока не увидит воочию огнестрельную рану, не разглядит осколки кости в крови, не услышит предсмертного стона, — а вслед за этим из героя становится дезертиром, — теперь я оказался во власти постыдного страха и приговаривал вслух, сам того не замечая: «Нет уж, только без меня, пусть черти вас заберут с вашей Вест-Индией или как ее там, только без меня, лучше на дыбу...» Я убеждал себя не поддаваться глупому порыву, основанному, весьма возможно, на ошибке в расчетах: в океане меня ждет гибель вероятная, а на берегу, в объятьях инквизиции, — самая что ни на есть верная, ибо не спрятаться чужеземцу, которого будут искать; да и астролог из тебя, Вагнер, как из собаки баран, а Хельмут и эти купцы из южных земель, уж верно, обращались к подлинным мастерам гороскопов, и те ничего зловещего не обнаружили, иначе они перенесли бы отплытие, а ты доктор медицины и занялся не своим делом...

О своих медицинских познаниях я вспомнил как нельзя более вовремя. Врачом экспедиции меня хотели сделать, и потому вернули мешок с медикаментами. Поторопились, ох, поторопились. Яды — лекарства, и лекарства — яды; теперь, чтобы излечиться от напасти, мне нужен был яд.

### Глава 15.

Племянник Альберто ничего не узнал. И опять это было «ни да, ни нет»: то ли Кристофа не схватили, то ли держали в тюрьме тайно, так что мелкий чин мог о том и не ведать. Сердце мое ныло, но я старалась не обманывать себя ложными надеждами.

Во Франкфурте жила на нашей улице одна вдова. Все полагали ее вдовой, ибо муж ее был наемником и пропал во время крестьянской войны. Сама же она считала себя женой и того, кто по незнанию или оплошности заговаривал об этом, уверяла, что муж к ней вернется. Когда именно — это у нее менялось, в зависимости от погоды и расположения духа. То она покупала в лавке кружева и ленты, уверяя всех, что едва успеет дошить новое платье к приезду дорогого Михеля, а то бродила унылая и плакалась, что муж приедет не ранее чем через полгода, и сердце ее изболится за это время. Такой я видала ее в моем детстве, такой она была, когда я покинула город. Во всем остальном бедняжка казалась здравой, без признака помешательства. Я не хотела уподобиться этой женщине. Если Кристоф жив, я дождусь его. Пока его нет, я буду жить для нашего сына.

Я снова поднялась в библиотеку и сказала себе: взгляни, Мария, все твои девичьи желания исполняются. Ты хотела стать свободной от хозяйственных трудов — и стала, хотела разузнать о родных — разузнала, стремилась к учености — перед тобой прекраснейшее собрание книг. Почему же ты сидишь, как старая баба, над шитьем? Чего боишься? Не того ли, что подлинная ученость окажется не по силам?!

Сперва я думала о том, чтобы продолжить изучение медицины, но после оставила эту мысль. Учиться следует, имея перед собой цель; цель студента-медика — стать врачом. Дядюшкин дар я отвергла, женщине врачом никогда не стать, а повивальные бабки тоже меня не примут за свою. К тому же еще Гиппократ был безжалостен к тем, кто поздно начал обучение медицине, — и будь я мужчиной, не в конце первой трети жизни следует обращаться к этому искусству. Писать же трактаты на основании чужих трактатов после книг Парацельса и знакомства с одним из его последователей у меня не было охоты. Я решила заняться астрономией, но открыв Региомонтана, поняла, что это прежде всего означает заняться математикой.

Я и занялась, как могла усердно. Оказалось, что эту науку возможно постигать по книгам, по крайней мере вначале. А когда застряну, позову на помощь Альберто, решила я; авось не станет смеяться над моей самонадеянностью.

Янка перебралась ко мне в спальню, мы устроили ей там ложе на сундуке. Служанки не удивились, а наоборот, сочли разумным и правильным, что при женщине в тягости будет кто-то и днем, и ночью. В один из вечеров Янка спала, а я читала и чертила, как вдруг девочка застонала. Не так, как, бывает, люди охают во сне, а словно бы от резкой боли.

Я подошла к ней со свечой. Янка лежала на спине, голову повернув в сторону. Лоб был прохладным, а щеки горели, как в лихорадке, и даже губы обметало. Я позвала ее, потрясла за плечо — она качнула головой на подушке, тут же болезненно сморщилась и подняла руку к волосам. Как будто ее уколола в затылок шпилька, застрявшая в косе. Но шпильки не было, да и быть не могло: днем Янка завязывала косу простым узлом, ночью связывала лентой.

— Янка, милая, что с тобой? Тебе плохо?

— Мария, — ответила она. — Мария.

— Я здесь, рядом. Что болит? Что тебе дать? Хочешь пить?

— Мария, — она не замечала меня, однообразно повторяла мое имя и морщилась. Я торопливо припоминала все, что знала из медицины, но картина не походила ни на что или походила на слишком страшное. Не узнает меня, бредит, головная боль — и прохладный лоб? Девочка снова подняла руку, осторожно, кончиками пальцев, ощупала затылок, потом ладонью провела от темени ко лбу и обратно. Дернулся уголок рта. Мне вдруг стало холодно в меховой мантии.

— Янка?..

— Мария. Я вернусь, Мария... на мне нет вины... фебре... фебрис... что скажете, досточтимые господа?.. Все будет... я вернусь...

Не переставая шептать, Янка утерла глаза, и увидев это движение, я поняла все, как бы дико это ни было. Прежде всегда она вытирала слезы ладонью, никогда — как сейчас, кулаком. И я помнила, кто тер глаза кулаком, проснувшись утром, взъерошенный, как мальчишка. Уроки обитателя колбы не пропали даром по крайней мере для одной из двух учениц.

— Янка, ты видишь его? Что с ним?!

Она не обращала на меня взгляда и не отвечала. Тогда я бегом понеслась в комнату гомункула, не внимая ему, схватила кристалл и побежала назад.

Ладони девочки легли на стекло, я прижала их крепче, в то же время стараясь заглянуть под них. Я ничего не увидела, но взгляд моей сестренки прояснился.

— Мария... Я вижу, Кшиштоф... он болен, там какие-то чужие...

— Держи крепче.

— Да. Сейчас.

Но кристалл оставался темным. Вернее, он был даже слишком темен, будто лежал в тени. Я поднесла свечу поближе. С таким же успехом я попыталась бы светить в окно, отраженное в зеркале. Тогда я поставила свечу на пол и наклонилась к самому кристаллу.

Образ постепенно просветлел, или мои глаза пригляделись. Белесое пятно — лицо и седые волосы — лихорадочные глаза, гримаса боли. Если это морок, то какой же силы морок — живое лицо, видимое наяву?! Янка все шептала, теперь уже не страдая сама, а повторяя услышанное, а я застыла на месте, протянула руку и не смела коснуться стекла, чтобы видение не исчезло. Там, в кристалле, метнулся рыжий свет, двое подошли, наклонились, совсем черные против огня: капюшоны на плечах, лысые темечки — монахи?

— Тьене фьебре. — Се муэре?

Не немецкий и не латынь. Монастырь в чужой стране, может, во Франции? Один из тех принялся поить Кристофа из кружки, я разглядела, как струйка стекала по щеке. Проклятье, почему я могу тебя видеть, и не могу...

— Руки болят.

Это сказала Янка. Образ задрожал и начал расплываться, как бы размытый слезами, пятно наплывало на пятно.

— Янка, Янка, деточка... — ах, что проку, или она и без моих глупых слов не делает все, что в ее силах?! Я охватила своими ладонями ее ручки, сомкнутые вокруг кристалла и такие холодные, будто девочка держала не стекло, а лед или снег. Картинка вернулась. Мы стояли голова к голове и смотрели, но через некоторое время все снова исчезло.

‘Ты умница. А ты дура’.

Первое относилось к Янке, второе — ко мне. Я растирала девочке ладошки, а она, бедная, зевала во весь рот.

‘Что ж, ты даже не спросишь у меня, что вы видели?’

— Моего мужа в болезни. И монахов, которые говорили по-французски.

‘По-испански, бестолковая. Что по-испански, это плохо. А что он болен, это хорошо’.

— Как тебя понять?

‘Раскинь мозгами. В Новый Свет плывут из Испании. Но больного на корабль не возьмут’.

— Так ты знаешь испанский. «Фьебре» — это лихорадка? А что значит «семуэре»?

‘Не очень-то знаю. Они говорили, что он болен, о болезни’.

О болезни ли, спросила я про себя. Гомункул услышал.

‘Не бойся, он не умрет. По крайней мере, не сейчас’.

— Тебе-то откуда знать?

‘Неважно. Если бы я все прочее знал так же верно!’

— Рассказал бы ты мне хоть то, что знаешь, — безнадежно попросила я. — Сам поразмысли, чего тебе бояться? Ради чего ты мне сердце рвешь?

‘Бояться, пожалуй, нечего, или почти нечего. И сердце у меня против твоего, конечно, неважное, — так, горошина. Но тоже болит. Ты допускаешь, дочь Фауста, что другие существа, кроме тебя, могут испытывать боль?.. Теперь клади девочку спать, а назавтра пусть попытается снова’.

Так мы и сделали. Но озарение покинуло Янку, она приступала к магическому стеклу раз за разом, и ничего у нее не получалось. И только в сумерках, после заката, магический кристалл наполнился светом ушедшего дня. Ибо там все еще был день, рыжее солнце било сквозь невидимое нам окошко в убогую комнату, где лежал мой Кристоф. Лицо его горело, он мучился жаром и болью в затылке, снова и снова повторял мое имя. Я пыталась отвечать, но, видно, Господь (или тот, другой?) обделил меня тем, что даровал отцу. Ничто не указывало на то, что Кристоф меня слышит.

Когда силы снова оставили Янку, я сделала то, что могла и умела: перевернула песочные часы и дождалась удара часов на площади. Таким путем я узнала, что через два с четвертью часа после заката в Виттенберге «там» солнце еще не зашло. Стало быть, это неведомое «там» и в самом деле Испания.

Я сказала об этом Янке. В этот раз она не была такой измученной, только выпила две кружки воды.

— Наверное, Испания. Там жарко, душно, запах странный.

— Плохой?

— Н-нет. И плохой, и еще другой. Не знаю, какой. Будто трава или цветы, сухие. Может, лечебное.

— Ты мне расскажешь когда-нибудь, как у тебя это получается?

Янка задумалась, нахмурилась.

— Как? Получается.

— Тебя тетушка Тереза этому научила?

Она слабо улыбнулась.

— Нет. Матушка меня всегда ругала, велела никому не рассказывать. Она говорит, на мне две погибели — красота и ведучесть. Да я не нарочно это делаю. А как? То будто вспоминаю, чего и не знала, а в этой Испании как будто сама была — и там, и здесь.

Только и всего. А впрочем, спроси меня, откуда я узнаю о приближении опасности — ничего толковее не скажу, разве что на более чистом немецком.

— Янка, а о том кольце, что Кристоф у меня забрал, — что ты о нем знала? Скажешь теперь?

— Ну... что оно проклято. Как вот... страшно на него глядеть.

— А про дьявола?

— Знала, что проклято, — кивнула девочка.

— И еще что-то? Отчего ты так плакала по Кристофу? Скажи, скажи, для меня же лучше знать, чем...

— Я скажу, только ты не совсем верь. Может, оно и пустое, я, бывает, неверно угадываю. Тот, кто прежде кольцо носил, наложил на себя руки.

— Как?..

— Как, не знаю, — серьезно ответила Янка. — Но своей волей, сам умер.

— Янка, — помолчав, сказала я, — ведь это кольцо моего отца. А его убили. Ты же знаешь, Кристоф рассказывал, и господин Альберто... Такую смерть человек сам себе не причинит.

Янка тоже ответила не сразу.

— Ты верно знаешь, что его кольцо?

И вправду, девочка, я не знаю. То самое кольцо, или точно такое же, сказал некогда Кристоф, да будет благословенна его ясная голова. Значит, не то самое? Чье же? Дьявол ведает.

В последующие дни и ночи кристалл оставался мертвым. Видений больше не было.

### Глава 16.

Вот и пригодилась едкая мазь вроде той, с помощью которой в давние времена один жестокий озорник по имени Генрих избавил знакомого монаха и от волос на тонзуре, и от необходимости впредь выбривать ее — волосы у бедняги сошли вместе с кожей, оставив живое мясо. Так измываться над собой я не собирался, достаточно было втереть немного в затылок. Снадобья, содержащие ртуть, вообще нельзя отнести к слабым средствам, а я всегда переносил их тяжелее, чем другие пациенты. Мазь, на мое счастье, была густая, не расплывалась даже на жаре. Я завернул малую толику в кусочек кожи, потом в тряпицу и привесил себе на шею вместо ладанки, потому как не был уверен, не уничтожат ли мои вещи.

К утру принятые меры возымели действие. Началась горячка, воспалились глаза и на коже проступила сыпь. Я отказался от еды и спросил моих тюремщиков, не поделятся ли они со мной вином, ибо меня, дескать, мучит жажда. Больше всего я боялся, что они не обеспокоятся в должной мере моим драгоценным здоровьем. Но они, слава Господу, боялись местных прилипчивых хворей, и сперва с изумлением уставились на меня (а я к тому часу был разукрашен вроде пятнистой саламандры, и «глаза мои закрывались на надутом лице», как сказал святой, только не в аллегорическом смысле, а в самом прямом), потом принялись спрашивать, что я ел и пил, да проклинать трезвенников и водопийц, хлещущих зараженную воду, а равно и недоумков-врачей, не умеющих спасти самих себя от пустячной болезни. Динер куда-то отправился и вернулся с местным врачом. Я сел на ложе, тупо глядя перед собой, показал сыпь. Испанцу все это до крайности не понравилось, — вероятно, про алую лихорадку он читал в книгах, — и под попреки и брань, которые казались мне сладчайшей музыкой, меня свели в монастырь, в особое помещение, где содержались больные заразными болезнями.

Назвав это помещение больницей, я бы польстил испанцам непомерно; сей дом был просто-напросто местом, где одни умирали, а другие — счастливцы — выздоравливали. Я надеялся стать счастливцем: излечиться, когда придет срок, от своей притворной лихорадки и не подхватить настоящую. Уповал я еще на то, что слово господина Хауфа и его слуги не столь много значит для отплывающих моряков, купцов и офицеров, и уж коли заболел присланный врач, то можно им будет отплыть без врача либо взять другого, меня же предоставить моей собственной участи.

Монахи-августинцы, которые ходили за больными, были славными людьми. С одним из них, братом Георгием, или Хорхе, я перемолвился по-латыни, и мы стали приятелями. Я не решался ему открыться, пока мы не подружимся ближе, но втихую мазался мазью, и по утрам очередной брат-августинец, подходя ко мне, покачивал головой. Удивлялся, должно быть, отчего немец не помирает и не выздоравливает.

Брат Хорхе вел со мной долгие беседы, надеясь избавить мою душу из западни, расставленной Лютером. Не знаю, чем я приглянулся ему, но был он со мной красноречив и страстен. Я дал понять, что считаю нынешнего папу ученым и достойным человеком, а суждения о нем иных протестантов — прискорбной ошибкой, и монах, как видно, решил, что семена, упавшие в добрую почву, дают ростки.

Мазь, которой я воспользовался, вряд ли могла убить в столь малой дозе, а чтобы умерить и сократить ее действие, я выпивал столько воды, сколько мог выпросить, но все же на третий день почувствовал боли в пояснице, онемение в пальцах и понял, что пора кончать с этой шуткой. Медленное отравление могло привести к таким последствиям, что лучше бы утонуть в океане. Я собирался прекратить экзекуцию сразу, как только узнаю об отплытии нашего флота, тут же — Господь простит того, кто лжет под страхом смерти — объявить о своем возвращении в лоно католической церкви и таким путем достичь двойного успеха: объяснить мое телесное выздоровление через выздоровление духа и избежать когтей инквизиции. А там что Бог даст.

Однако не суждено было оправдаться моим расчетам. На четвертый день ко мне заявился Динер с двумя солдатами (не теми, что сопровождали нас в пути) и незнакомцем моих лет. По светлым, коротко остриженным волосам я признал в нем соотечественника, а по его латыни — врача, учившегося в Гейдельберге.

— Как вы сами думаете, что с вами, коллега?

— Полагаю, красная лихорадка.

— Четыре дня, и ни кризиса, ни облегчения?

— Сам дивлюсь. Видимо, надо подождать седьмого дня?

— Вы задерживаете отплытие корабля.

— Корабль еще не отплыл? — Это меня поразило.

— Ваш корабль ждет вас, им нужен врач. Божьей милостью, они догонят флот вместе с вами.

— Но если я болен?

— Ваша болезнь странна, и по времени, в какое началась, и по ходу своему.

— Что вы подразумеваете?

— Снимите рубаху.

Я разделся, всячески стараясь показать, как меня знобит и лихорадит. Я уже понимал, к чему клонится, и порадовался, что ладанку с мазью догадался спрятать в постели. Он осмотрел мою сыпь, постоял молча, сжав губы в нить, а затем сказал протянуть руки.

Что поделать... На кончиках пальцев была та же самая сыпь, чего при лихорадке, пожалуй, не случается никогда. Как ни старался я поменьше прикасаться к мази и почище обтирать руки, все же она была слишком едкой. Мы встретились взглядами, и в тусклых его глазах блеснуло понимание.

— Ты симулянт?

— Не выдавай меня, брат-медик, — попросил я. Это было дерзостью, хоть мы и говорили по-латыни; потом уж я смекнул, что понять мои слова могли монахи, да и умник Динер мог знать латынь в достаточной степени; было бы чудом, если бы этот человек согласился помочь мне. Чуда не произошло; брат-медик холодно усмехнулся, повел плечом на итальянский манер:

— Наклони голову.

Когда недоразумение разъяснилось, Динер подошел вплотную ко мне. Губы у него были серые и тряслись, а я не нашел ничего лучше, как ухмыльнуться, за что и был примерно наказан. После первого его удара солдаты схватили меня за руки, но я и не собирался ухудшать свою участь неповиновением. По-человечески я понимал Динера: ведь он отвечал за мое отплытие перед моим дражайшим другом.

На улице, наполовину белой от солнца и пыли, наполовину черной от теней, прохожие мрачно косились на иноземцев. Небось, фламандцы проклятые, ишь, говорят на своем поганом наречии и людей не стыдятся. Двое в кирасах и третий между ними — со следами побоев на лице.

— Что, господин доктор, не удалась твоя затея? — спросил сопровождающий. Второй солдат был молчалив и в разговоры не вступал.

— Не удалась.

— Не хочешь, стало быть, на корабль?

— Не хочу.

— Так чего ты подряжался, раз плыть не хочешь?

— Я не подряжался.

— Во врет! Да ты не горюй. Вернемся богачами, всех плясать заставим! Я вот сам почему решился — жениться собираюсь.

— И для этого едешь в Новый Свет? — доктор через силу улыбнулся. — Немецкие девушки тебе не по нраву?

— Дурак ты, я на соседке хочу жениться. Да она не пойдет за простого солдата. А там, куда мы плывем, — там ведь Золотая Страна, Эльдорадо на испанском. Там золото под ногами валяется, вот как этот камень, бери да в сумки складывай.

— Вот сам ты дурак и есть, коли веришь.

— Это почему еще?

— Где прошли испанцы, там на земле не то что золота, но и гроша медного не валяется. Может, раньше в этой стране золото и было, да теперь из него уже сделали колечки для мадридских девок.

— Нет, испанцы там и сами еще не были.

— Ах так? А откуда же они знают про эту страну?

— Откуда-откуда, тоже еще умник. От самих индейцев, вот откуда.

— Ага. Это как мы в ту войну выходим к хутору, а хозяин причитает: ничего, мол, нету, милостивые господа, все забрали до вас, а вот у соседа моего и куры, и кабанчик, и корова с быком... Все бы хорошо, одно плохо: не было у старого хрыча никаких соседей, ничего мы не нашли.

— Иди ты в задницу со своим враньем! — обиделся конвоир. — Так я тебе и поверил. Трус ты, и больше ничего. Вот приплывем туда, увидишь, что я прав.

— Если будем живы, — негромко договорил доктор.

— Да ты не трусь. Думаешь, испанцы тебя убьют? Брось, итальянцев мы били, французов били, их тоже будем бить. А темнокожие — они нагишом бегают, уж их-то не бойся. А ты сам воевал, что ли?

— Лекарем был в отряде.

— А-а. Ну, значит с ремеслом нашим знаком. Не трусь, говорю, там легче будет, чем с нашими мужиками. У наших-то вилы, цепы, а у тех-то одни камни да дубинки. Ну, луки еще, правда. А у нас аркебузы, клинок у каждого, опять же пушки. Так что ты не тоскуй.

### Глава 17.

Оживить кристалл нам так и не удалось. Гомункул бранился.

‘А чего вы хотели, гусыни? Он был болен, а больного-то легче найти. Пока у тебя печень не болит, ты знаешь, где у тебя печень?.. Да ни шиша ты не знаешь, тоже еще, доктор медицины в чепце. Зато когда заболит, не ошибешься. Так и с этой штукой’.

— Значит, теперь он?..

‘Или выздоровел, или помер, одно из двух. Но скорее первое. Вижу, большего прока от вас не дождешься’.

С тем мы и остались. Через некоторое время после этого снова явился управляющий, господин Фогель, с известиями об урожае. Я сказала ему подождать и послала Ханну за Альберто, как мне было велено. Тот пришел и сам повел разговор. Вскоре управляющий стал беспокойно улыбаться и кланяться, и тут же выяснилось, что он по странной случайности сделал ошибку в расчетах, а на деле расходы в нашем имении не превышают доходов, и нам с мужем причитается не менее ста гульденов, которые он, господин Фогель, предоставит мне вскорости.

Вместе с Альберто я опять навестила нотариуса. Юридически все оказалось безупречно: я и мой муж имели равные права на все наше имущество, и любой из нас мог распоряжаться им как пожелает. За будущее нашего сына я могла не бояться.

По крайней мере, за ближайшее будущее. Я продолжала заниматься математикой так усердно, как позволяло «Наставление для беременных», и Альберто говорил, что я достигла удивительных успехов. Я надеялась, что он не преувеличивает из пристрастия и южной пылкости. Если я сумею стать действительно хорошим астрономом, мы с сыном не будем бедствовать, хотя бы все золото Фауста обратилось в черепки. Астрономам платят за составление карт, за прогнозы затмений. А то, что астроном — женщина... может, Альберто подскажет, как это скрыть от заказчиков? В самом крайнем случае можно будет заняться астрологией, хотя сути этой науки я по-прежнему не постигала.

От письма и чтения у меня начали уставать глаза. На одной из полок в библиотеке я нашла ларчик с флорентийскими стеклами — две линзы, оправленные в одну оправу, которая приспособлена для того, чтобы надевать ее на нос, линзы же при этом приходятся напротив глаз и облегчают их труд. Все это я знала из книг и от господина Майера, но, должно быть, делала что-то неправильно — как я ни надевала стекла, буквы только хуже расплывались. Пришлось обходиться простым стеклом для чтения.

Я рассказала Альберто, что мне был сон, будто Кристоф в Испании. (И вправду, чем это не сон?) К пророческой силе женских сновидений он, как я уже знала, относился с почтением, и слова мои поэтому воспринял вполне серьезно. Альберто, впрочем, долго разъяснял мне, что сон не так уж дурен и предвещает не одно плохое. Сама я не чувствовала ничего, не провидела ни плохого, ни хорошего. Только ночью, после молитвы, я повторяла, обращаясь уже не к Господу, но к тому, кто был еще дальше: «Я верю, я жду, ты вернешься». Я не плакала о любимом и не растравляла себя воспоминаниями о нашем коротком счастье. Воспоминания приходили сами, и я свыклась с ними, как больные свыкаются с привычной болью. Бывало, мне хотелось плакать от моей новой любви — к нерожденному ребенку. Разрыдалась я только один раз, когда в комнатке при библиотеке ни с того ни с сего, в безветренное утро, лопнуло и осыпалось витражное окно. Стекло заменили на простое, но в комнатке все равно было холодно.

Миновала осень, и в конце ноября, в ночь на воскресенье выпал ранний снег. Сад наш, похожий на лес, из черного стал черно-белым. Кошка прошлась по пороше, поджимая лапы; Ауэрхан кутался в мой платок, как старуха-нищенка в драную шаль, натягивал ткань на себя здоровой лапкой и старался не слезать с каминной полки. В этот день в церкви мы встретили Марту Шток. Она ни разу не заговорила со мной с того самого дня, как пропал Кристоф. А теперь вот подошла на церковном крыльце и, поздоровавшись, с обычным для сиделок и повивальных бабок бесстыдством спросила, не в тягости ли я.

— Да, тетушка Марта.

— А он?

— От Кристофа нет известий.

— Вот оно как. Что ж ты сразу мне не сказала?.. Ну хоть теперь надо тебе бабку найти, не врачам же деньги зря отдавать. Срок-то у тебя когда, не весной ли?.. Марихен, ты зла не держи на старую дуреху. Не думала я... и т.д.

Моя беременность оказалась веским оправдательным доводом: из прощелыги-служанки, которая окрутила хозяина да и выжила из его собственного дома, я тут же стала покинутой добродетельной женой, и кабы еще не вдовой. Я не держала зла на тетушку Марту и как могла поблагодарила ее. Мы обе не знали еще, что баюкать моего сына ей не доведется.

## Часть 4. ФАУСТ.

> «Служи или не служи обедню, — сказал доктор Фауст, — клятва моя связала меня накрепко: ведь я по дерзости своей презрел бога, вероломно отступился от него, уповая более на дьявола, нежели на него. Поэтому не могу я теперь вернуться к нему, ни утешиться его милостью, которую я столь легкомысленно презрел. К тому же нечестно и непохвально было бы мне нарушить договор, который я собственноручно скрепил своей кровью. Ведь дьявол-то честно сдержал все, что он мне посулил».

> Юст Кристоф Мотчманн.

> Ну вот Вам обо всех морских странствиях понемножку, чтобы Вы могли видеть, что не нас одних преследовали несчастья в Венесуэле: за три месяца погибли все флотилии, о которых я уже говорил, и те, которые вышли из Севильи раньше нас, и те, которые следовали за нами. Приходится мне признать, что предсказания философа Фауста сбываются почти полностью, ибо немало мы натерпелись здесь за это время. Благодарение Богу, нам все же пришлось много лучше, чем всем остальным.

> Филипп фон Гуттен, губернатор Венесуэлы. (Из письма брату, князю-епископу Эйхштетскому).

### Глава 1.

Октября 17 года 1540 я, Кристоф Вагнер, врач экспедиции Вельзеров, взошел на корабль, глядя перед собой одним глазом — левый закрылся после того, как Динеру доложили, что горячка у меня была фальшивая. Зеркал тут не водится, но по ухмылкам окружающих понимаю, что синяк пребольшой и пречерный.

Динер в добрую минуту (быть может, стыдясь, что бил беззащитного) посоветовал мне не говорить никому, что я из Виттенберга. Вельзеры — католики, экспедиция — католическая, на корабле, среди нескольких десятков солдат, не одни немцы, но испанцы и французы, корабельный поп служит мессу. Лютеранин, да еще из самого гнездилища ереси, здесь так же обречен, как гусыня, забредшая в лагерь ландскнехтов. Не думаю, что матросам и головорезам, плывущим за золотом, много дела до вопросов веры, но все они считают святых своими заступниками и не одобряют непочтения к ним. Я не пропускаю ни одной службы и не забыл еще молитв — не тот нынче случай, чтобы проповедовать оправдание верой, ибо проповедь моя не будет слишком долгой. Но толку мало: выговор у меня северный, ни одного образка при себе нет, и всем уж известно откуда-то, что лекарь — проклятый евангелист. Капитан сказал, что того, кто убьет или покалечит меня, он собственноручно швырнет за борт, однако любви ко мне в их сердцах не прибавилось после этих слов.

Уже не тоскую и не отчаиваюсь. Рассказывают, беглому преступнику, когда он схвачен и уличен, и отнята последняя надежда, становится хорошо и покойно — нет больше нужды бороться с судьбой, нет сомнений в исходе, отныне все решат за него. Так и я теперь словно бы даже рад, что ничего не могу поделать. Ведь и я преступник, хоть сам виню себя не в том, о чем говорил Хельмут, но кару вполне заслужил, и хватит от нее бегать.

Какова будет кара? Положим, я ошибся, корабль не потонет, и меня никто не прикончит, и мы доплывем благополучно. Мы должны миновать острова Вест-Индии и достигнуть континента. Если нам это удастся, пойдем в глубь страны, попытаемся пересечь какие-то горы. Почти все матросы, капитан, некоторые солдаты уже бывали в Новом Свете. Рассказы их удивительны, пусть даже правды в них не более половины. Это воистину другой мир, там все иное — другое небо и другая земля, там звери, птицы, деревья и травы, которым Адам-прародитель не давал имен, а люди не знают того, что в Германии знает пятилетний сын крестьянина, но владеют колдовством, какое не приснится в страшном бреду даже любезному другу Хельмуту... О, вот истинная кара: потонуть на пути к чудесам и в последний миг, глотая горькую воду, вспомнить обо всем, чего не успею увидеть.

Вот что я за сволочь: так скоро устал плакать о тебе и уже думаю о том, что меня ждет по ту сторону света. Не насмотрелся еще на чудеса, ученик доминуса Иоганна, желаю новых и новых...

Прекратим юродствовать и раз в жизни скажем правду: если с тобой случится беда, и я умру. А покуда я из себялюбия предпочитаю думать, что ты жива и здорова, никто тебя не тревожит, с тобой Альберто и панна Янка, а в самом крайнем случае поможет и господин Майер. Я пишу тебе письма, как если бы мог их отправить, и говорю с тобой, как если бы ты могла меня слышать. Прости меня и за это тоже.

Корабль поистине огромен, не то что наши речные суда; он похож на дом, только не стоит на месте, а болтается вправо и влево, как ослиный хвост, ходит вверх и вниз, как печень холерика. Мачты весьма высоки; говорят, сильная буря может перевернуть корабль, но этого не случается, если трюмы полны. Покамест же равномерная качка исторгает из нас души; говорю «из нас», потому что среди солдат есть мученики вроде меня, и я, слава Господу, не худший из всех: хожу, занимаюсь ушибами, порезами и желудочными хворями, как подобает врачу. Сама эта морская хворь неизлечима, кроме как терпением и временем. Матросы говорят, к этому привыкают. Может быть, врут, насмехаются. Мне повезло, могу есть — правда, одну кислую капусту из бочонка, и ту понемногу. На вареную солонину и на рыбу тошно глядеть. Что произойдет раньше: привыкну к качке или помру с голоду? Господь знает.

Почему дети и молодые люди на качелях визжат от хохота, а мы здесь точно так же раскачиваемся и мало не помираем от тоски и дурноты? Никогда ничего об этом не читал.

Помнишь ночь, когда мы стояли на башне, и я рассказывал тебе о Николае Кузанском? То и сталось со мной: кругом волны, и ни единая примета не подсказывает, движется ли корабль или стоит на месте в текучей воде.

Все наши приметы в ночном небе. Мы движемся на запад, уклоняясь к югу, и могу поклясться, что небосвод потихоньку съезжает набекрень. Полярная звезда склоняется к горизонту, и горизонт пересекает круги незаходящих звезд, кои, по совести, больше не заслуживают этого имени.

Чем замечательно море, так это небом, видимым над ним. Штурман — хороший человек, дал мне астролябию и научил, как ею пользоваться на подвижной палубе. Он уже в третий раз плывет к Новому Свету (ИДЕТ, как они говорят), и мое любопытство его смешит. Я спросил его, какие звезды восходят там, куда мы плывем. Он назвал мне и звезды, и созвездия, предупредив, впрочем, что именуют их по-разному, но ни в атласах, ни в эфемеридах их покуда нет.

Он же сказал мне, что со дня отплытия мы переместились к югу на двадцать три градуса и к западу не менее чем на двадцать. Широту определить по звездам легко, долготу же — не столь, ибо не просто сказать, видя смещение звезды вдоль экватора, какую долю внесло в него движение корабля и какую — вращение небосвода. Здесь может помочь Луна, но она лживое светило, и подсказки ее неточны. С непривычки страшно не знать своего места в мире — слишком уж это незнание сродни смерти. Больной, приходя в себя, первым делом спрашивает: где я? — и мучается, пока не уразумеет ответа. Неуютно глядеть на карту, если не можешь обозначить себя хоть точкой: как бы и вовсе не существуешь. Штурман надо мной смеется.

Другой приметный человек на корабле, самый важный после капитана — доверенный Вельзера, он же возглавит экспедицию. Я решился заговорить с ним про Хауфа, упомянул о тех огромных заслугах, которые снискали ему доверие дома Вельзеров, и таким путем выведал, каковы были эти заслуги. Хауф обвинил в ведовстве некую даму, родственницу Бартоломея Вельзера по материнской линии. Дама эта проживала в лютеранских землях и исповедовала истинную веру, но после беседы с моим знакомым ее сердце охватили столь пылкие родственные чувства, что она отправилась в Аугсбург и приняла покаяние. Вследствие сего дама вернулась в объятья католической церкви, а немалый капитал, считавшийся уже утраченным, — в сундуки Вельзеров.

Он рассказывал мне все это с безразличием, возможно, скрывавшим омерзение. Вряд ли он любит Хельмута или боится его, а вот хороший врач в экспедиции необходим. Увы мне, никто и никуда меня не отпустит.

Хотел бы я знать в точности, какой суммой дом Вельзеров обязан этому гнусу, во сколько, следовательно, он оценил мою голову. Впрочем, мне все равно неизвестно, не пришлось ли той или другой стороне доплатить.

Буря. Чем меньше я о ней напишу, тем лучше. И без того уже наговорил лишнего, вопия к небесам...

На корабле болезнь, хорошо знакомая простым матросам и вовсе незнакомая бедному доктору медицины. Впрочем, знаешь ли, на что она похожа больше всего? на гиппократов «кровавый илеос»: «Изо рта скверно пахнет, десны отделяются от зубов, из ноздрей вытекает кровь; на ногах развиваются язвы, одни заживают, другие появляются; цвет черен, кожа истончена; больной не расположен ни ходить, ни трудиться». Все в точности так. Ты можешь сказать, что «Corpus Hippocraticum» часто описывает болезни, которые, может, и убивали античных греков, но болезней этих днем с огнем не сыскать в современном мире. Однако иные болезни он описал совершенно так, как и мы их видим у наших пациентов, так почему бы не существовать илеосу?

Болезнь эта поражает исключительно тех, кто проводит долгие месяцы в плавании, но при этом, возможно, передается как поветрие, потому что на ином корабле болеют сразу многие, а на ином никто не заболеет. У нас болеют матросы и те двое, кто недавно вернулся из Нового Света и сразу же пустился в обратный путь. Говорят, болезнь может зайти так далеко, что вслед за язвами и выпадением зубов наступает слепота, затем смерть.

Моряки думают, что болезнь не заразна, и я, вслед за ними, не принимаю никаких мер, чтобы обезопасить себя, — стыжусь прослыть среди них трусом. В окуривание и балахоны эти парни вовсе не верят, считают их глупой выдумкой учености. Признаться ли, до чего иногда я боюсь за свою шкуру, как не хочется вернуться к тебе беззубым старцем, покрытым струпьями... Но меня, видно, ничто не берет.

Язвы промывать мало, их надо лечить. Лекарства нет, ибо листьев дикого огурца и медовой настойки, рекомендованных отцом медицины, взять негде. Француз, немного знающий немецкий, говорит, что пять лет назад его сородичи страдали тем же недугом во время путешестия в Новый Свет (в северную его область, где снега больше, чем у нас зимой) и вылечились соком листьев какого-то дерева — еще одно примечательное, но бесполезное сведение. Ибо единственное съестное на корабле, имевшее некогда отношение к растительному царству, — капуста, заквашенная целыми головами. Не сказать, чтобы она была хороша на шестой неделе путешествия, но и опасной для жизни не стала. Мои больные, напуганные россказнями бывалых, принялись есть ее по листу, пить рассол — и Божьей волей язвы начали рубцеваться, прекратилась кровоточивость и сонливость, парни начали вставать. Один из двух болевших солдат, которого, как и нашего драгоценного патрона Вельзера, зовут Бартоломеем, заявил всем, что «тому, кто подымет лапу на господина Вагнера, будь доктор сам Лютер, будь он сам дьявол, Бартоломей своей собственной рукой... и.так далее» — словом, этот малый стал моим заступником. Кажется, его слово что-то значит для остальных. С того дня не было ни дерьма в башмаках, ни многозначительной заточки ножей перед моим носом, ни иных любезностей. Вдруг да доплыву живым?

Пишу при свече. Только что валялся на палубе, созерцая звезды. Может, и к лучшему, родная, что именно сейчас я сокрыт от твоего взора: пресная вода у нас на вес золота, а в соленой хорошо мыться, причем ее даже греть нет нужды — здесь тепло, как у нас в июле, — но брить бороду и стирать белье чертовски трудно.

Сейчас должно быть около полуночи. Точно сказать нельзя: небосвод переменился удивительным образом. Эклиптика поднялась в самый зенит; я видел, как Рыбы, будто лососи на нересте, упрямо лезут вверх на небесную кручу и кульминируют у меня над головой, а за ними и весь хоровод зверей, Овен и Телец, и Кастор с Поллуксом. Днем тот же путь повторяет Солнце, пересекающее нынче владения Девы (если только здесь не переменился и этот порядок!), отчего и происходит невообразимая жара. Полярная звезда закатилась, а на южную сторону неба без страха не взглянуть: она похожа на сон из тех, в которых приходишь к себе домой и вместе со своими столами и книгами видишь бочки, лестницы и странных животных. Чужие звезды, чужие созвездия. Вижу там и планету, медленно перегоняющую звезды, но не узнаю ее.

Если я проведу здесь еще хотя бы полгода (чего не миновать), я увижу все звезды этих небес, включая и те, которые лежат к югу от Весов и которые сейчас затмевает Солнце. Странно подумать: Старый Свет не увидеть из Нового Света, но небеса их смыкаются между собой зодиакальным поясом, и те же Рыбы по ночам проплывают над тобой. И другое: коль скоро звезды Нового Света так же близки к зодиаку, они не могут не оказывать влияния на гороскоп. Для европейца они всегда за горизонтом, но в конце концов в любом гороскопе половина домов находится между DSC и ASC, и это не причина, чтобы отрицать их влияния. Вот теперь я понял, что же имел в виду доминус, когда говорил о «невидимых звездах».

### Глава 2.

Плачем мы или смеемся, торопим время или просим помедлить, а Рождество приходит в положенный срок, и новый год вступает в свои права. Я узнала чудной виттенбергский обычай — украшать рождественскую ель маленькими свечками, чьи огоньки, подразумевалось, подобны зимним звездам, что светят для усталых путников в лесу. Меня нисколько не удивило разъяснение Ханны, что елочным свечкам научил людей доктор Лютер: похоже, в Виттенберге не было ни единого обычая, который бы не шел от него.

Мы с Янкой оделись в теплые платья, служанки таскали дрова для печей, и все же в Сером Доме было холодно. Сидя в библиотеке, я заворачивала ноги в старое одеяло. Именно во время этих занятий я и ощутила, как шевелится во мне что-то, что не было мной. Наверное, нашему сыну не нравилось, что мать отвлекается от мыслей о нем ради математических абстракций, вот он и колотил меня кулачком или пяткой — совсем как настоящие, рожденные дети, когда они требуют внимания матери или няньки!

Тетушка Марта снова зачастила к нам. Опять я кротко принимала все ее наставления, даже те, которые казались мне нелепыми. Сказать же правду — я была рада-радешенька поговорить о своем ребенке, о других беременнностях и родах, непременно благополучных, или же об осложнениях, которых легко избежать, если соблюдать определенные правила, и даже о приметах и суевериях, хоть католических, хоть простонародных.

Янка с наступлением зимы стала грустна и молчалива. Еще в ноябре пришло короткое письмо от той дамы, которую лечил Кристоф и которую сопровождала в Майнц тетушка Тереза. Янкина мать приняла постриг. Прежде ведьмина дочка, теперь дочь монахини, Янка часами сидела у окна и забавлялась тем, что смотрела сквозь разноцветные стеклышки, которые остались от разбитого витража и валялись там и сям — днем на снег, в сумерках на пламя очага или огонечек свечи. Я садилась с ней рядом, брала в пальцы зеленый осколок, подносила к глазам — снег за окном становился травой и листвой. Девочка протягивала мне другое, пурпурное или синее, я брала его, глядела, чувствуя смутную вину.

Что, в самом деле, будет с ней дальше, с ее красотой и одиночеством, и странным даром? Назвалась старшей сестрой, так думай! А что ж тут придумать? Выдать Янку замуж, благо по-немецки она уже выучилась... Да хоть бы и не выучилась, нужды нет — для чего ей говорить, довольно поднять и опустить ресницы. Стрелы эти пронзали мужские сердца легко и просто. Юный Карл, тот самый кудрявый студент, который занимался гороскопами, однажды зашел узнать, нет ли вестей от господина профессора. Только я начала с ним говорить, как вдруг он оцепенел с полуоткрытым ртом, а потом начал затейливый поклон и зашиб ногу о табурет. Я обернулась, и точно: в проеме двери появилась Янка в синем платье, равнодушно взглянула на гостя синими глазами, чуть кивнула в ответ и скрылась, а бедный мальчик забыл, о чем мы говорили, и начал во второй раз задавать те же вопросы. Мне стало смешно, я почувствовала себя старой и мудрой, однако ненадолго, ибо к моим заботам прибавилась новая: как быть с Карлом. Он заходил по делу и без дела, он без конца осведомлялся, чем он мог бы нам услужить, он подстерегал нас в церкви и на рынке.

Казалось бы, в добрый час — кончай курс, получай магистерское звание и веди мою драгоценную сестричку к алтарю, а на приданое не поскупимся. Одна беда: Янка вовсе не хотела замуж, ни за кудрявого студента и ни за кого иного. Она была склонна к замужеству не более, чем я сама, пока жила в родном городе, а я не собиралась уподобляться иным старшим сестрицам или тетушкам. Чего же ты хочешь, спрашивала я, и ответ был: «Не знаю» или «Быть с тобой».

Однажды, когда я вошла в комнату, Янка отвернулась, быстро опустив на стол ручное зеркальце (я нашла его в одной из комнат). По щеке моей сестренки бежала слеза. Чудны дела Твои, Господи. Мне бы подобало плакать и вздыхать перед зеркалом, в коем я видела впалые щеки, черные подглазья и ссекшиеся пряди. Но Янка, шестнадцатилетняя девочка, которой все невзгоды не убавили красоты ни на грош, — видеть в зеркале античную богиню весны и от этого плакать?.. Или как раз о том и плачет?

— Ну что ты, — сказала я, обнимая ее за плечи. Надо было ободрить ее, сказать что-нибудь веселое. Но я сроду не умела перешучиваться с подругами, равняясь красотой, весело хвалить подруг и весело самоуничижаться, как другие девицы. А Янка не пожелала объяснить, отчего плакала.

Я все лучше понимала, что математика — великая наука и, может быть, та самая, для которой я появилась на свет. Чертила и считала я с упоением, одинаково сильным при успехах и неудачах. Особенно меня увлекали сложные чертежи и геометрические доказательства, и то, как прямыми линиями и углами можно поверить все видимое — от солнечных лучей и расположения звезд до каменных плит, которыми вымощен двор. И еще то, что чертежи одинаково понятны в латинских, арабских и еврейских книгах. Я стала читать арабские трактаты о свете и стеклах. Но чтобы понять их, приходилось воспроизводить ход рассуждений, ведущий от фигуры к фигуре и записанный неведомыми знаками. Вот я и сидела за чертежами допоздна.

Странная это работа — вычерчивать грани и углы, в чем-то сродни женскому рукоделию: требует пристального внимания и в то же время оставляет свободным разум. Впрочем, мысли приходили по большей части пустяковые.

Вот я изучаю книгу, написанную неверным, не значит ли это, что у меня есть тайная склонность к мусульманской вере? Наверняка среди этих знаков есть и такие, которые призывают благодать мусульманских богов на автора и читающих, — этот обычай у всех книжников одинаков. Могут ли сии знаки оказать влияние на мою душу, хоть я их и не понимаю? Господин Хауф, без колебаний дал бы утвердительный ответ. Но это ведь ерунда, арабские буквы для меня что латынь для простеца или немецкий для француза. Испещренная бумага.

А если бы я и знала арабский, ведь можно следовать автору в одном и не следовать в другом, как поступают образованные люди, читая языческих поэтов. Может, простец и примет их самих за язычников, но он будет в заблуждении.

Не такова ли и вся наша жизнь? Постороннему взгляду люди кажутся единым целым: крестьянину — все грамотные, ученому — все простецы; протестанты католикам и католики протестантам; судьи колдунам и колдуны — судьям. А как различны могут быть помыслы и побуждения! Или мы не знаем, сколь часто подлинные цели противоположны тем, о которых говорят? Один читает Тацита ради исторических фактов, другой наслаждается его латынью, третий ищет аргументов против теории соперника, четвертый хочет подольститься к учителю. Один поступает в университет, чтобы узнать ответы на великие вопросы, другой — чтобы прославиться, третий — чтобы кормить семью. Один берется за процессы о колдовстве, потому что вправду боится победы преисподних сил, другой — из корыстолюбия, третий...

Циркуль шатнулся, игла прорвала бумагу. Как свободного человека, ничем себя не запятнавшего, можно принудить поступить на службу в трибунал? Никак — если это не будет надо ему самому. И может быть, что его цели противоположны целям трибунала, но именно потому он присоединяется к ним?

Восемь лет назад, по словам Альберто, Кристоф покидал город и вернулся седым. Про восемь лет говорил и Хауф. Именно тогда, по его словам, Кристоф поступил на эту должность. А затем подал в отставку. Очевидно, после того, как выполнил задуманное.

Ну а теперь догадайся: какая затея, из тех, что вполне согласуются с характером твоего супруга, могла подвигнуть его на столь ужасное дело? И что могло вызвать у Хауфа такую ненависть? Бегство узника!

Если бы его замысел раскрылся, он погиб бы тогда же. Значит, господин Хауф только сейчас узнал, что был обманут (если узник спасся), или что его пытались обмануть (если узник все-таки погиб, но замысел не раскрылся), и начал мстить. Все сходится.

Прости, сказала я, вытирая слезы. Дрянная я женщина, что могла усомниться в тебе. Отчего же ты сам мне не рассказал, неужели боялся, что я не пойму? Ты был помощником палача, видел пытки, слушал мольбы и вопли... Да кто же был тот (или та?..), ради кого ты отважился на это? Было ли это трижды проклятое создание хотя бы благодарно тебе?

Ответ напрашивается. Жил в то время на свете человек, которого Кристоф любил как родного отца, и ни против кого иного не было бы столь справедливо обвинение в колдовстве. Вспомни-ка, что делал он восемь лет назад...

Я сожгла письма, но память мне не изменяла: в памяти я могла перебирать их одно за другим и просматривать от даты вверху до изящной латинской подписи.

«Волею небесных сфер, с тех пор как мы расстались, у меня все благополучно, надеюсь, как и у тебя. С куманьком мы поладили, более друг на друга не в обиде. Не могу описать, как я рад был увидеть тебя, Тефель, но и правы были твои почтенные родители, окрестив сыночка дураком. Для чего ты не назвался чужим именем? Подумай, что могло случиться, если бы прознали, кто я на самом деле? Ты не должен сердиться на мои поучения, ибо тебе известно: будь у меня сын, я не любил бы его сильнее. Царапины мои заживают, благодарю и обнимаю. F. — Felix amicorum gratia».

Это может быть совпадением. Необъятно небо, а планеты порою сходятся и сияют двойной звездой. И все же, если перевести это письмо с эзопова языка на простой немецкий? «Наш план удался. Нечистый, который было отступился от меня, продолжает службу по договору. Ты спас меня, явившись ко мне в застенок, но для чего ты не назвался чужим именем?..» — и далее согласно тексту. Фауст поссорился со своим чертом, был схвачен и уличен в колдовстве, назвался чужим именем, но это его не спасло. Тогда кто-то известил об этом Кристофа, тот решился на отчаянный шаг — и продлил жизнь учителя на восемь лет, и кто сочтет, насколько укоротил свою?.. Да, все может совпасть, но окончание письма — отчего-то нигде больше мой отец не дарит любимого ученика столь теплыми словами! «Удачливый в дружбе» — воистину так. Не по заслугам удачливый, добавлю.

Примем за верное и подумаем теперь, кто еще мог знать обо всем этом и теперь выдать Кристофа господину Хауфу? Не первый день мне кажется, что здесь есть еще некто, мне неизвестный. Один или многие. Гомункул в прежней своей ипостаси. Самоубийца, прежний хозяин моего кольца, такого же, как у Фауста. И этот, кто знал обо всем. Могло ли это быть одно и то же лицо? Знал обо всем, затем почему-то предал Кристофа, а потом покончил с собой и стал гомункулом — «сам выбрал свою участь», сказал мне уродец! — кольцо же попало ко мне из рук Дядюшки. Возможно ли подобное? Возможно. Погиб в мае, незадолго до смерти Фауста — душа несчастного попала в тело уродца — Дядюшка забрал кольцо и после смерти Фауста передал его мне.

Что здесь неправильно? Странно, что не отцовское кольцо он мне передал. Но кто поймет бесовские побуждения? Странно также, что Хауф выжидал целое лето, прежде чем начать мстить, но с другой стороны, почему бы нет — кто ждал годы, может прождать еще три месяца. Скажем, ради благоприятного случая. Что это за случай? Отплытие флота в Венесуэлу. Почему гомункул так разозлился, когда услышал про Венесуэлу? Гороскоп, неблагоприятный гороскоп... составленный Фаустом... никто в городе ничего об этом не знал, но в Италии ходили слухи, что гороскоп плохой...

Пренеприятное подозрение пришло мне на ум. Помимо людей, во все эти дела посвящен демон. Он за что-то поссорился с Фаустом, он не стал ему помогать, когда того схватили за колдовство, однако потом, непонятно отчего, помирился со спасенным. Уж наверное, он знал и про гороскоп, говорят же, что это черт их составлял за Фауста. Он недавно схватился с моим мужем. Что ему стоит после этого явиться к господину Хауфу и рассказать ему одну старую историю, да и надоумить его относительно Венесуэлы? Был ли побежден и рвался отомстить или, напротив, таким путем одержал победу?.. Я взялась за виски, все у меня путалось. А в этом случае, кем может быть гомункул? Не креатура ли Дядюшки, хотя он и утверждает противное? Иначе откуда ему знать про спасенного и про гороскоп? Или он совсем посторонний человек, который все это знал — и про то, как Вагнер выручил Фауста, и про Венесуэлу и гороскоп — и по неизвестной причине наложил на себя руки... если он носил такое же кольцо, значит, тоже заключил договор с нечистым, и может быть, решился на самоубийство из страха перед преисподней — нарочно, чтобы...

Было так, будто я искала дверь в стене, а стена внезапно рухнула. Оглушенная ударом, я почти позабыла, для чего хотела попасть на ту сторону. Но пора было научиться принимать новости спокойно. Ответ на вопрос: «Что теперь делать?» явился ясным и четким, и я спустилась в кухню за початой бутылкой вина.

### Глава 3.

Давно не записывал. Рука липнет к бумаге, чернила сохнут на кончике пера. Господи всеблагий, и я еще сетовал, что во время плавания было жарко! Не знал я, как по правде бывает жарко. Солнце бьет, словно медный тимпан, режет глаза и сушит мозги. Ни мыслей, ни тревог — дождаться бы ночи, и все.

Мы миновали острова Вест-Индии и пришли в город, называемый Коро. Дома в этом городе глинобитные, церковь деревянная. Вокруг пустыня, к северу море, к югу — плоскогорье. Испанцев много больше, чем нас, — невольно начинаю именовать себя и своих спутников «мы», так чужды здесь немцы. Индийские земли на западе католики тщатся сделать новой Испанией, перенеся сюда и свои обычаи, и свою веру, и свои распри. Здесь в испанских соборах служат испанские епископы, а испанский проходимец, у себя на родине бывший погонщиком мулов, здесь оказывается сержантом королевской армии, а через месяц, глядишь, и губернатором провинции. Садясь на корабли, они именуют себя землепашцами, но сойдя с корабля, берутся за шпаги и аркебузы. Впрочем, наш губернатор — человек благородный и образованный, так о нем говорят. А иные говорят, что он мерзавец и лютый злодей. Я его не видал. Он сейчас покинул город вместе с очередной экспедицией. Да и что мне в нем? Он, хоть и родич рыцаря фон Гуттена, который в былые годы сражался на стороне Лютера, но сам католик и враг истинной веры, и, надо думать, не выслушает моих жалоб. Крепки твои сети, дружище Хельмут.

Далее к западу лежит страна, именуемая Пиру или Перу, в ней есть города Куско и Сиудад-Лос-Рохас. Это земли испанские, мы же пойдем еще дальше, за проклятущим золотом. Говоря «мы», подразумеваю и себя грешного, ведь я врач экспедиции. Основную ее часть составляют солдаты, пехота и кавалерия. Когда испанцы спросят, какого дьявола нам надо, мы найдем, что им ответить. Мои товарищи по несчастью искренне полагают, что мы пройдем через испанские земли не только туда, но и обратно. Бог да поможет нам.

Случилась одна встреча, о которой должно написать. Когда окаянное солнце коснулось земли, я пытался поужинать в харчевне, где за стакан козьего молока просят дороже, чем за женщину на ночь. Капитан (я разумею главу экспедиции, а не капитана корабля, с которым мы распрощались) был так добр, что выдал мне на руки жалованье. Наши веселились где-то в другом месте, и я уж думал, что жевать мне придется в молчании, подобно бенедиктинцам, ибо испанский мой очень слаб, — как вдруг меня окликнули по-латыни.

Здешний доктор, испанец; имя его я запомнил, но не запишу. Не первой молодости, смуглый и на редкость безобразный, весь заросший курчавым черно-седым волосом, он хлестал целыми кружками местную водку (я сумел сделать только один глоток: сдается мне, эта «водка» должна гореть синим огнем не хуже spiritus vini!) и почти сразу же поведал, что обвенчан с индеанкой и прижил с ней детей. Дело это обычнейшее, иные дети, рожденные от таких союзов, уже выросли и состарились: волосы их черны, а кожа не цвета корицы, но и не совсем бела. Их крестят, как и индейцев, если те проявляют к этому желание или бывают принуждены. Стало быть, вопрос о том, обитают ли души в их телах, решен положительно. Если где-то, в поместьях или в рудниках, эти люди терпят притеснения и унижения, какие не снились немецким крестьянам, это, должно быть, оттого, что хозяева угодий имеют собственное мнение по сему поводу. Здесь есть и чернокожие, привезенные из Африки, их все полагают животными.

Доктор города Коро рассказал мне также, что пулевые раны нет надобности прижигать кипящим маслом, если они чисты, что индеанки знают траву, которая не позволяет им беременеть, пока они не желают этого, и что для хирургических опытов всегда можно найти раба, уставшего жить и готового к смерти. Я выслушал со вниманием. Его же интересовало, кто я, чего ищу в Новом Свете, опасно ли было плаванье, и, в особенности, не намереваюсь ли я осесть в Коро. С осторожностью я начал рассказывать о себе, об экспедиции, и вдруг он схватил меня за плечо и, благоухая парами спирта, громко прошептал: «Брат-медик, брось это дело! Брось, покуда живой! Или ты не слышал, какую гибель напророчил фон Гуттену ваш Фауст?» Я только и смог, что помотать головой.

Оказывается, весь город знает, что Филиппу фон Гуттену составлял гороскоп сам доктор Фауст, и назвать этот гороскоп скверным — значит промолчать. Губернатору суждена гибель, погибнут и все немцы, кто ходил или пойдет в Эльдорадо, погибнут и все корабли, везущие немцев, и все, кто примет участие в их затеях... К слову сказать, та эскадра, от которой мы отстали, в Коро не пришла.

Мой собеседник жрал водку, делал непристойные жесты закатному солнцу за окошком и повторял снова и снова, мешая латынь с испанским: он-де не дурак, в новую экспедицию не пошел, хватило с него одного раза, пусть сумасшедшие ищут дьявольское золото, проклятое самим Фаустом, а он не желает себе чужой беды. Удивительно (сказал бы я, когда бы не был учеником своего учителя), в Испании астрологов преследуют куда свирепее, чем у нас, а верят их словам куда больше.

Тут-то мне припомнилось наше последнее свидание с Хельмутом и его притча о друзьях Кае и Тите, в чьих гороскопах говорится разное. Он не мог не знать, что предсказание Фауста не сулит Вельзеру и фон Гуттену удачи в Венесуэле. Нехитро было узнать и о моем гороскопе: учитель не раз при свидетелях похвалялся, что в учениках у него любимец Фортуны, «везучий не по уму», как он изволил выражаться.

Мой любезный друг решил поверить астрологические выкладки практикой, как и следует ученому. Тит — это Кристоф Вагнер, Кай — Филипп фон Гуттен или Бартоломей Вельзер, а господин Хауф надумал хитрость: привязать к бревну окованный сундук и поглядеть, потонет ли то и другое или останется на плаву. «А ведь, может статься, ты найдешь там золото...» Моя ли удача победит их злосчастье — хорошо: дом Вельзеров добудет сокровищ вдесятеро больше против выскочки Писарро и, пожалуй, отблагодарит своего верного помощника. Я ли сгину вместе со всеми немцами — и это будет неплохо. Хитрый бес.

Я спросил у доктора, какова была первая экспедиция. К тому времени речь его была уж вовсе невнятной, но я понял примерно следующее. За пустынным побережьем начинаются сырые леса, где произрастают райские плоды, обитают животные, похожие разом на свинью и собаку или на крысу в драконьих латах, а также прекрасные амазонки, благосклонные к немцам и испанцам. В тех же лесах люди мрут от лихорадки и воспаления легких, а бывает, что и от голода, когда не могут охотиться. Там текут широкие реки, из которых одна — самая могучая. Реки нельзя пересечь ни вплавь, ни на лошади, потому что, если я верно его понял и он не шутил, рыбы этих рек съедают живое мясо быстрее, чем волки зайца. (В этом месте рассказа доктор сложил вместе ладони со скрюченными пальцами и принялся щелкать этим капканом, повторяя: «Рыбы! Рыбы! Маленькие рыбки раба на цепи сожрали прежде, чем наш поп прочел «Отче наш», ты понял меня?» — а затем примолк и, выругавшись по-своему, хватил еще кружку.) О пятнистых кошках ягуарах и о коварстве дикарей я наслушался еще прежде. Далее сказочный лес, населенный красотками, сменяется каменистым плоскогорьем, где нечего есть, кроме ящериц и туземцев, женщины которых так страшны, что даже после многомесячного воздержания не кажутся желанными... Впрочем, возможно, у них к тому времени просто закончились и вино, и это пойло. Пришлось вернуться с позором, не достигнув Эльдорадо и Дома Солнца.

Что ж, бежать мне некуда. В лесу смерть гадательная, там я, врач, по крайней мере нужен моим спутникам. Здесь, в Коро, моя смерть ходит открыто, с клинком и аркебузой, таращится на меня из каждого переулка, из-за каждого столика в харчевне. Здесь я не нужен никому, ни испанцам, ни католику-губернатору, ни, менее всего, собрату-медику. Пускай все будет по Хельмутову слову — и по слову доминуса. Я, досточтимые господа, с молодых лет привык доверять учителю.

### Глава 4.

Гомункул удивился, когда я подошла к нему с кувшином.

‘Недавно вроде меняла, балуешь меня... Ух ты, черт побери, это еще что?’

Я поставила кувшин и села за стол, опершись локтями.

— Это рейнское. Немного, пол-ложки на кварту. Дядюшка обмолвился, вы прежде любили это вино.

Уродец так и встрепенулся в растворе. Лысый, красный, морщинистый и жуткий, будто мертвый птенец.

‘Догадалась-таки?!’

— Догадалась.

‘Умна, все же умна, хоть и тугодумка. Ну что ж, смотри, смотри на меня. По-другому воображала эту встречу, а?!’

— Да, такого мне в голову не приходило. В детстве думала, как все сироты, что отец приедет за мной на прекрасном коне...

‘Было время, я ездил верхом, и кони были...’

— Только за мной вы не приехали. Я не упрекаю, я верю, что вы не знали.

‘Знал. Он тебе наврал, все я знал. Довольна?’

— Довольна. Я понимаю. Зачем такому, как вы, жена и дочь?

‘А вот и пригодилась. Стакан воды подать... немощному папеньке...’

Он рассмеялся нервозным, пьяным смехом. Я рассмеялась тоже.

— Дело ваше, верить или нет, но за эти полгода я успела вас полюбить. И того Фауста, о котором рассказывал Кристоф, и вот это творение, с которым говорила по вечерам.

‘Того больше нет, тот умер. А это, перед тобой, — не творение, а тварь’.

— Но все же вы сделали, что задумали. Создали гомункула и посрамили нечистого, не дав ему завладеть вашей душой.

‘Здесь ты права. Только это и утешает — как подумаю, что у него была за рожа... Нет меня! Нет! Ни в лимбе, нигде! Выкуси!’

— Вы начали создание гомункула за несколько месяцев? И сперва он не имел души?

‘Ну ясно. На что ему душа, пока телом он шматок мяса? Я думал дать ему еще подрасти, да времени не хватило. Умирал я’.

— Что же вы начали так поздно?

‘Ты поговори у меня! Поздно ей, видите ли, учить меня взялась! Думаешь, просто было собрать все знания? Продумать недостающее, провести предварительные опыты?! Я и так держался из последних сил, еле отбивался, кровь себе отравил, думал — сдохну... А все равно ни черта не вышло’.

— Как — ни черта? А...

‘Да так уж, ни черта. Я намеревался сделать человеческое тело’.

— Которое потом вышло бы из колбы и зажило как человек, свободный от договора?!

‘Именно. Чистый, как младенец. С иной кровью в жилах. А вышел урод. У меня теперь легких нет, гортани, кажется, тоже, да и еще кой-чего. Пришлось остаться в скорлупе. Зато мысли мои ты слышишь. Так-то вот, Мария — хотел твой батюшка прикупить третью жизнь, а попал между жизнью и смертью. Ошибка в опыте’.

Едва ли не впервые он назвал меня по имени.

— Что же теперь?

‘Теперь — не разбивай колбу. Охота мне еще пожить, пусть и в этом обличьи, а туда неохота. Там вой и скрежет зубовный, в высшей степени верно... Эй, ты тоже пьешь вино?’

— В книгах пишут, что малые количества вина полезны женщине... при иных состояниях.

‘При иных?.. Провалиться мне на этом месте, да ты в тягости!.. И не заметил до сих пор, козел старый! Но Тефель... Ну, господин Вагнер, вернись только! Чтобы мой ученик, да дочку учителя!..’

Он снова расхохотался, давясь раствором. Клянусь чем хотите, он был рад!

‘Нет, а не слишком ли ты хороша для этого недоумка? Ты, поди, красивая выросла? Похожа на меня, прежнего? И головка ясная — моя дочь. А он-то славный малый, но так — одной звезды недостает. И староват для тебя, если уж на то пошло’.

— Уж извините, позабыли испросить вашего благословения, — весело огрызнулась я. — Скажите лучше, хоть теперь-то, откуда вы знаете, что он вернется? И что ему грозит?

‘Про Венесуэлу знаю из гороскопа, собственноручно мною составленного для этих скупердяев. Или я даром деньги с них брал, или эта экспедиция погибла еще в море’.

— Так...

‘Что тебе — так? Он погибнуть не должен, или, опять же, его гороскоп врал и куманек тоже врал. Знать бы, когда я ошибся — когда о нем считал или об этих кораблях...’

— Буду думать, что о кораблях. Может, он и не отплыл с ними?

‘Может, и не отплыл. Чего доброго, еще и сумел сделать то, за чем отправился. Тогда разобьете колбу. Не вечно мне бегать от кредиторов’.

— Еще об одном спрошу вас. Расскажете мне когда-нибудь о матери?

‘О матери...’ (Тень мелькнула и скрылась.) ‘Расскажу, когда родишь. Сейчас не время, сама сказала’.

Родить, однако, мне предстояло еще нескоро: ближе к концу весны. Теперь я много времени проводила с отцом. Мне не составляло труда называть его этим словом. Возможно, потому, что настоящего отца у меня сроду не было, и суть этого имени — «отец» — в моих глазах была не больше скрюченного тельца в колбе. Я звала его на «вы», и он также был очень осмотрителен — страх его и злоба стали почти неощутимы, как-то он их прятал, хоть и разговаривал мыслями. И лишь однажды он разрешил мне заметить иное: тоску и одиночество, и как ему не хочется, чтобы я уходила. Но я это запомнила.

Мы говорили о чем придется. Он вспоминал свою жизнь, бесчисленные города и университеты, лично известных ему князей и епископов, забавные приключения и медицинские казусы, книги и диспуты. Он не чинясь рассказывал мне о Дядюшке, о договоре, об их совместных похождениях, и мы оба хохотали, когда я спела ему песенку, давным-давно услышанную неким студентом в «Рогах и Кресте», — о том, как Фауст ездил верхом на бочке и проучил скареду-хозяина. Тщеславия ему было не занимать, он жадно выспрашивал, что еще о нем рассказывают. Или же тут было не тщеславие, а жажда посмертного бытия, иного, чем уготованное ему?..

Историю с господином Хауфом он рассказал охотно.

‘Было дело, я поссорился с куманьком. Сказал, что обойдусь без него и отныне считаю наш договор недействительным. Ну, имелись причины. Он ответил: хорошо, прощай, — и сгинул. А через день или два пришли за мной. Отыскались и улики, и свидетели. И главное, судили меня за то, что я совершал без его помощи. За богохульные речи и врачевание, якобы колдовское. Этот гад, тогда его звали брат Хельмут, тоже там был. И то хорошо, что назвался я в том городе придуманным именем, не могли на меня повесить всех грехов Фауста. А впрочем, хуже бы не было. Ай, счастье наше, что мы выперли инквизицию куда подальше со всеми папистами вместе, хоть такие, как брат Хельмут, и стараются нам компенсировать нехватку, да эти дела быстро не делаются — одних секретарей сколько нужно, не считая иных умельцев... Память милостива, одной рукой пишет, другой стирает. Я, правда, умел терять сознание по своему произволу. Это помогало на допросах, зато прижигали меня фитилями, чтобы очнулся. И вот на третий день, кто бы мог вообразить, — поднимаю веки и вижу — мой Кристоф. (То бишь ныне — твой, а не мой.) Я было подумал, что очутился на воле, но он подал знак, чтобы я молчал, и дал мне глотнуть из склянки. Тут я потерял сознание не своим хотением, а очнулся уже и вправду на воле — ночью, от холода. Каким образом он выпросил мое мертвое тело для препарирования, не знаю, этого он не рассказал ни тогда, ни потом. Сказал только, что известил его о моем несчастии сам куманек. Видно, правду пишут о том, как они забавляются людьми. Одних науськал на меня, другого прислал на выручку, а сам как бы и ни при чем. Словом, обнялись мы, он перевязал меня и помог одеться, потом вывел во двор и посадил на коня. Тут же я и покинул город. А он остался еще на месяц, дабы никому не внушить подозрений. Теперь ты знаешь, чем я ему обязан. И чем — господину Хауфу...’

Отца заметно обрадовало, когда я спросила у него разъяснений по астрономии. Отвечать он взялся с таким усердием, что звезды сами вспыхнули в моих закрытых глазах, ярче и ближе между собой, чем наяву, и быстрее совершали положенные движения.

Я поняла, каким образом Янка выучила язык. Дети учатся ходить и говорить, подражая взрослым, подражанием можно научиться танцевать, копать или грести — но трудно подражать мыслям, ибо они не видны. (Я разумею подлинное подражание, а не повторение чужих слов, прочитанных или услышанных.) Но я слышала чужие мысли как свои собственные — хоть и научилась отличать их от своих, по цвету ли, по запаху, если есть у мыслей запах и цвет. В голове у меня возникал запутанный чертеж — и тут же, без всякого усилия с моей стороны, на нем обозначались важнейшие точки, соединялись линиями, и возникал ответ. После этого куда как легче было самой проделать нечто сходное.

Когда я рассказала отцу про мою неудачу с флорентийскими стеклами, он рассмеялся.

‘Глупая ты девочка, так те-то стекла были мои! Ты молодая, а я был старик; ты, когда читаешь, наклоняешься к книге, а я откидывал голову назад. Но это не беда. Вынем линзы, мне они больше не пригодятся, а для тебя сделаем новые’.

А дальше началось подлинное одержание! Он научил меня, как ослабить винты на оправе, чтобы она выпустила стекла, в каком сундуке найти толстые хрустальные кружочки, крупный и мелкий песок для шлифовки и иные нужные вещи. Словно я забыла о том, что когда-то хорошо умела, а сейчас опять вспоминала, как закреплять стекло на круглом вертящемся столике (теперь я отлично знала, для чего этот нелепый станок!), как водить стеклом по стеклу, чтобы нижнее стало выпуклым, а верхнее вогнутым, как слушать шорох и посвистывание песка между стеклами и соразмерять по нему усилия и время работы. Закрытый ларец стоял рядом, на полке, и я все время понимала, что мои ощущения сопрягаются с чужой памятью о них. Чужой навык зудел в моих пальцах, делал движения легче и точнее, заставлял руку ходить плавно, ловить тяжесть хрустальной лепешки, не давая ей ни завалиться на краю, ни залипнуть в середине. Шлифовка линзы — приятнейшая из работ, для тех, кто умеет ее делать. И я видела, что отец тоже почти счастлив.

‘Кабы знал, что ты такая смышленная, нипочем бы тебя не оставил... жила бы со мной. А впрочем, тогда бы ты еще раньше снюхалась с этим прытким малым’.

— Может, и нет, если бы он знал меня сопливой девчонкой!

‘И верно. Да я пустое болтаю, в этом доме отроковице нечего было делать... Эй, эй, довольно, а то провалишь середину! Теперь меньше сдвигай... Да и я не стал бы тебя учить, если бы все не вышло вот так’.

Янка подолгу сидела с нами. Второго шлифовального прибора в доме Фауста не было, но девочка и не стремилась работать вместо меня. Гораздо больше ее занимали игры с уже готовыми стеклами: радуги, тонкие либо размытые, отражения свечного пламени и маленькие светлые точки, отлетающие от зеркальных граней. Стекла она брала очень бережно, и было в этих ее ребяческих забавах что-то слишком серьезное. Как будто ей задали задачу, которую надо непременно решить, только бы догадаться, с чего начать. Я спрашивала, что ей хочется сделать, она отвечала своеобычным: «Нет, — так...»

Матовую линзу, облитую водой, проверяют свечой, а для полированной есть свои хитрые способы. Сначала — радуги, живущие между одним и другим стеклом, потом экран и тончайшее лезвие. Да где его взять, это лезвие? Закаленные ланцеты, тоньше травяного листа, были в инструментарии Кристофа — я любила их рассматривать, но инструменты он взял с собой... Чем плохи мысленные разговоры — нельзя открыть свою тоску даже самой себе.

‘Ну что ж, на нет и суда нет’, — торопливо отозвался отец. — ‘Волос подойдет, если натянуть его’.

Но мой волос оказался слишком светел, неудобно было смотреть. Янкина серебряная коса не годилась тем более. И тут вошла Ада, прямо с кухни — растрепанные темно-каштановые пряди касались щек.

— Ада, миленькая, дай мне один твой волосок — испытать линзу, — попросила я.

— Чего? Волосок?! — маленькая девушка схватилась пальцами за свои космы и глянула так, как будто я ей предложила обриться наголо.

‘Блестящая мысль! Ты бы еще кварту крови у нее спросила!’

Беззвучный окрик отца привел меня в соображение. Девушка служит в доме чернокнижника, страхов натерпелась, разговоров наслушалась, насилу-то привыкла, и тут хозяйке зачем-то понадобился ее волос... Слышала Ада его или нет, но глаза выпучила еще дальше. И что же мне теперь делать — объяснять ей про световые лучи и движение их в стекле?!

— Ах нет, пожалуй, не надо, — сказала я. — Принеси черных шелковых ниток.

Потом я показала Аде, как линза пускает солнечные зайчики и увеличивает то, что находится под ней. Я надеялась, она решит, что речь идет всего лишь о пустой господской забаве, но в душе понимала, что совершила опасный поступок. Теперь у девушки есть что ответить любопытным, и даже если она ничего от себя не добавит — это сделают пересказчики. Долго ли простой лупе превратиться в магический кристалл?

‘Именно, именно, вот так мы и попадаемся. На самых простых вещах’, — грустно отозвался он.

— Я дура. Отчего вы меня не браните?

‘Отчего-отчего. Оттого что сам был не умнее, и сейчас, и прежде. Давай-ка с рукоделием заканчивать, на будущее ограничимся разговорами’.

Были, впрочем, и в разговорах предметы, которых отец избегал, числом всего три: судьба моей матери, его собственная страшная смерть и гороскоп Кристофа. Первые два запрета он объяснял моим положением и характером пути, которым поступали ко мне от него сведения. Мол, годится ли женщине в ожидании ребенка не только слушать, но переживать и ощущать любовную историю, приключившуюся с ее собственной матерью? А равно и ужасную гибель отца? Вопросы риторические. Впрочем, относительно гибели я кое-что выспросила.

Янка не ошиблась, это было самоубийство. Верной была и догадка Кристофа: он использовал яд. Но, видно, яд не подействовал так быстро, как ожидалось. Весточка о смерти достигла преисподних княжеств быстрей, чем душа перенеслась в безопасное место, — и по душу явился демон, но исторгнуть ее не смог, как ни трудился... Более ничего я не выведала и, признаться откровенно, не жалела о том.

Что до гороскопа моего супруга, — тут он ничего не объяснял и даже не отказывал мне впрямую, но просто умолкал, произнеся два-три слова. Счастливый ли гороскоп? — ‘Это не астрологический термин’. — Есть ли в нем я? — ‘Теперь вижу, что есть, а прежде принимал эти знаки за хорошего друга, ибо представить не мог, что он женится в такие лета’. — Сколько ему жить? — ‘Мария, с этим ступай на базар к гадалкам! Угроза жизни была у него и пятнадцать лет назад, и восемь, и сейчас есть. Здоровья же ему достанет еще лет на тридцать, трезвеннику-праведнику!’

— Но почему же, в конце концов, вы так уверены, что он не погибнет? Уже несколько раз проговаривались!

‘Я такого не говорил. И в гороскопе этого нет. Но он везучий, если на то пошло, он faustus, не я. Благоприятные влияния у него сильны, сильнее неблагоприятных. Вот все, что могу тебе сказать’.

### Глава 5.

Что радует — наша экспедиция выбрала совершенно иной путь, чем губернатор, которому доминус Иоганн сулил наибольшие несчастья. Мы не стали углубляться в леса, а поскакали на лошадях через... луга и поля, если эти слова подходят для земли, покрытой травой, по которой можно ехать месяцами и не достичь леса. Лошади были сыты, чего я не сказал бы о нас. Промышляли охотой, тут есть птицы, пригодные для жаркого. Видел я и ту крысу в рыцарских латах, которую испанцы зовут armadilla. Потешная зверушка.

Хотел бы я, чтобы ты, моя радость, тоже видела все это — море травы до самого горизонта, чужие звезды над горизонтом, огромные муравейники, невиданных животных и странные листья трав, диковинных людей... Но что до людей — молодой женщине, тем паче немке, здесь не место. Нигде на этой земле, полной распутства и жестокости. Я и сам бы не хотел здесь быть, но меня никто не спросил. Буду смотреть за двоих, и если Господь даст мне вернуться, все тебе расскажу.

Зимой тут засуха, летом дожди. Скоро все иссохнет до последнего ручейка.

Мы достигли гор, и тут к нам присоединилась госпожа Исабель. Эта старая дама, лет не то пятидесяти, не то восьмидесяти, облаченная в два одеяла — одно вокруг пояса, другое на плечах, сколото большим и красиво отполированным гвоздем от подковы — путешествует в паланкине, несомом четырьмя рабами, восседая в нем с таким величием, которое сделало бы честь ее тезке, покойной королеве испанской. «Госпожа Исабель» — имя, данное при крещении испанским падре. Верно, мать назвала ее иначе, ведь в то время, когда она родилась, христиан тут не было. Но индейского своего имени она не говорит, представляется, будто не понимает вопроса. По-испански она, однако, изъясняется много лучше меня.

Я не сразу понял, какую роль она играет в нашем отряде. Индейцы, и свободные носильщики, и рабы, то ли обожают ее, то ли боятся до умопомрачения. Надсмотрщикам стоило труда отучить их простираться на земле при виде ее. Я спросил капитана, отчего это, и он коротко ответил, что госпожа Исабель принадлежит к иному племени, чем все они, к тому самому племени, которое властвовало здесь, и к западу, и к югу отсюда до прихода европейцев. Это их короля, стало быть, так легко обманул Писарро, и за его жизнь выманил целую гору золота. Тут мне кое-что стало проясняться. Чем следовать неверным указаниям аборигенов, отправляясь за сокровищами, верней захватить с собой проводника.

По тропам мы поднимаемся в горы. Вьючный скот здесь мохнатый, как собаки, это животные большие, почти с лошадь, их зовут ламы. Теперь мы идем пешими, и я весь день сопровождаю паланкин госпожи Исабель, словно пятый носильщик. Старая дама, кажется, благоволит мне. Она — моя коллега, медик и хирург, а вместе с тем колдунья и знахарка. Негоже католикам (да и тайным лютеранам) путешествовать в такой компании, однако наш отец Михель только морщился, когда она возглашала заклинания, исцеляющие от лихорадки. Что любопытно, лихорадка у индейца и вправду прошла. Но лечить испанцев и немцев она не берется, на это есть я.

Лечит же она хирургическими приемами, каких не постыдился бы Гиппократ (ножи у нее бронзовые, кованые, превосходно заточенные), травами и заклинаниями. Заклинания взывают к индейским богам, духам и демонам, но однажды, когда она отчитывала лихорадочного, — могу поклясться, что не ошибся! — я уловил в ее речах обрывки латинского Credo. Приятно сознавать, что христианская религия внушает язычникам подлинное уважение. Можно не понимать догмата о Святой Троице, можно не принимать заповеди всем сердцем, но о выздоровлении просят только Того, в чье могущество верят.

Хоть говорить на подъеме трудно, мы подолгу беседуем. Мой жалкий испанский крепчает, но все еще слаб, и мы оба, говоря на языке, чужом и для нее, и для меня, поневоле ищем друг друга. (Так поневоле совершенствуются в латыни школяры из разных мест, попав в университет.) Плохо владеющий языком сильней жаждет быть понятым — должно быть, про этой причине я рассказал ей и то, что за океаном оставил жену, и то, что больше всего на свете хотел бы вернуться к ней. Госпожа Исабель не осталась в долгу и однажды спокойно сообщила, что ее дочери и внучка в плену и под надзором. Как заложницы, договорил я по-немецки. По-испански я не знал нужного слова, но все и без того было ясно.

Госпожа Исабель иногда сама расспрашивает меня о том, откуда я родом, какие земли есть в Европе, кроме Испании и курфюршества Саксонского. То слушает внимательно, а то мановением руки приказывает замолчать и угрюмо, словно соколица на перчатке, склоняется к своему рукоделию. Она плетет какую-то бесконечную бахрому — длинные шнурки, с которых свисают другие шнурки, все в жестких узлах. Узелки затейливы, но, говоря между нами, в самой простой вышивке на платье немецкой крестьянки больше красоты. Старая дама, однако, вкладывает в работу всю душу. Заплетя очередные узлы, многократно оглаживает их пальцами и шевелит губами, как бы проверяя некие выкладки.

В горах не растут громадные колосья, называемые маисом, а едят здешние обитатели клубни, выкапываемые из земли, безвкусные, но сытные. Их варят или запекают в золе. С солью есть можно.

У многих из нас звенит в ушах, кровь приливает к голове, у иных бывают видения и странные сны, иные смеются и радуются, и причина этому — тонкий, разреженный воздух над горами. Сам я не мог ни идти, ни даже сидеть прямо. Госпожа Исабель дала мне своего зелья: настой длинных листьев, мелко нарубленных. Болезнь отступила сразу, мне стало легко и весело. Идешь как пьяный, ступаешь будто по воздуху, однако не шатаешься и в глазах не двоится. Листья взяты с кустов, которые зовутся «кока», солдаты жуют их, перемешав с известью, а индейцы получают это зелье за работу вместо денег.

Несколько раз я помогал госпоже Исабель вправлять вывихи и бинтовать переломы — тут часто бывает мало силы одного человека, хоть она далеко не немощная старуха. Приемов нашей хирургии она не знала и знакомиться с ними не захотела, но мы неплохо поняли друг дружку.

У госпожи Исабель случился нарыв под веком правого глаза, она позволила мне сделать операцию. Слава Иисусу, все прошло благополучно. Вместо гонорара старая дама вручила мне металлическое изваяние круглоухой кошки с глазами из зеленых камней (это не ягуар, но тоже крупный и опасный зверь; в натуре не видал их и о том не сожалею, ибо видел рубцы от их когтей у одного из носильщиков). Взяв фигурку в руки, я понял, что она из золота. Некстати всплыли в моей памяти поучения отца о бескорыстии, подобающем медику, я помотал головой и вернул кошку ей. «Ты не любишь золота?» — спросила госпожа Исабель с удивленной миной — так я бы удивился и обеспокоился, если бы истощенный пациент не хотел есть. По ее понятиям, все светлокожие испытывают болезненное влечение к этому металлу. Я как мог пояснил, что против золота ничего не имею, но во-первых, такой ценный дар не соответствует простоте операции, а во-вторых, я желал помочь ей не ради прибыли, но ради ее дружеского расположения. Не выказав ни одобрения, ни огорчения, госпожа Исабель забрала подарок, но с того дня я чаще стал получать у нее ответы на свои вопросы и вывел из этого, что поступил правильно.

### Глава 6.

— Приветствую вас, госпожа докторша! Узнали меня?

— Да, разумеется. Садитесь.

Я улыбнулась и кивнула, не вставая с кресла. Узнать я его узнала — мой земляк и сосед, приказчик того самого господина Ханнеле, за которого меня едва не отдали, — но вот имя его забыла напрочь, и сознаться в этом было неловко.

— Рад, что у вас все благополучно, дорогая Мария (позволите вас так называть?). Прекрасный дом — его знает вся округа, найти вас не составило труда.

— Да, дом замечательный.

Не зная, о чем с ним говорить, я задала вопрос:

— Какие новости у вас?

Оказалось, этого он и ждал. Тут же убрал с лица улыбку и опечалился.

— Новости скверные, уж извините меня, рад бы привезти хорошие... Ваша приемная матушка очень плоха.

— Господин доктор Майер писал мне, что она хворает.

— Очень плоха, — повторил он, значительно кивая. — Очень. Доктора ей дают меньше месяца.

Я сперва не поняла, потом меня осенило: тетушка Лизбет умирает.

— Да, да. Я почему и посмел вас побеспокоить: женщина, что смотрит за ней, говорила, что она спрашивает о вас, дескать, не приехала ли... То есть она вроде как не посылала за вами, но думает или считает, что вы сами... А я как раз еду по делам, вот и решился... Я только того хотел, чтобы вы знали. Не взыщите, если мои слова вам не понравятся, но мой вам совет — собирайтесь в дорогу немедленно, если хотите застать ее среди живых.

Так он упрекал меня, а я не знала что ответить. До моего срока оставалось недели четыре или шесть. Но если он говорит правду, я могу не успеть. Да и не успею, ибо не сразу же после родов пускаться в путешествие!

— Благодарю вас. Вы сделали доброе дело. — Я поднялась и как могла поклонилась. Гость уставился на мой живот и залился краской.

— Дорогая Мария, но если это не ко времени... я хочу сказать, Господь простит, если вы из опасения за ребенка... то есть я разумею...

— Благодарю вас, — повторила я. Вот почему господин Майер скрывал от меня, как она больна, — ему-то я написала, что жду ребенка.

Сказать по чести, последние годы, что мы с тетушкой Лизбет провели в одном доме, нас не связывало ничего, кроме взаимной досады и ненависти. Но было иное, когда я была маленькой девочкой, и не приехать к ней теперь... Но ребенок, ребенок Кристофа?..

‘Поезжай. Надо проститься. Она много зла тебе причинила, но все же была тебе вместо матери’.

Надо сказать, меня удивила серьезность отца и неожиданные от него моральные сентенции. «Поезжай» звучало в моей голове настырными ударами колокола, он прямо-таки выпроваживал меня!

— Я сама так думала. Но ребенок?

‘Купишь покойную карету, кучера наймешь. Ничего не случится. Возьми с собой свою ведьмочку, если вдруг что, она поможет. Она принимала роды’.

— Янка?!

‘Ну да. Тебе она не рассказывала?.. И не расскажет, коли не спросишь’.

— Но как же вы здесь будете?

‘А как я прожил те три месяца? Сделаешь крепкого бульона, нальешь колбу по горлышко. Но ты уж вернись, сделай милость, не позже троицына дня!’

Служанок я рассчитала, многажды заверив, что пошлю за ними, когда вернусь, и не буду искать другой прислуги. Что бы ни думали обо мне Ада и Ханна, деньги им были нужны.

Дорогу, которую мы с Янкой измерили собственными ногами в начале прошлого лета, теперь мы проехали в обратном направлении — в карете, будто важные барыни. Ночевали на постоялых дворах, хотя, по совести, в карете можно было жить не хуже, чем в маленьком домике. Я взяла с собой полный кошель золота, мешок с книгами и Ауэрхана, Янка — только шитье.

И вот, наконец, родная улица, и я удивилась тому, как колотится сердце. Карета остановилась у дома, Янка выпрыгнула первой и подала мне руку.

Дверь отворилась, на крыльцо выскочила служанка без чепца. Я ступила со ступеньки на уличные камни, придерживая подол и боясь упасть; от долгого сидения болела поясница и затекшие ноги. Служанка низко присела.

— Амальхен!

Моя старая знакомая уставилась на госпожу в атласном платье, в тонком чепце, с золотой цепью под грудью...

— Мари... Мария? Ты, что ль?

— Я самая, — сказала я, невольно улыбаясь. — Что тетушка?

— Ой, госпожа плоха, — заговорила она вполголоса, — ой, совсем плоха. У нее припадки с того самого дня, как твой-то — как ваш супруг приезжал. А я думала, ты не приедешь, да...

Знакомая дверь, знакомые сени, крутая лестница в спальню, знакомая кровать... Незнакомым было только лицо на подушке.

— Мария! — Доктор Майер обернулся от окна. — Откуда ты взялась?

— Мне сообщили... — Я медленно, шаг за шагом, подходила к кровати, и чувствовала, что начинаю дрожать.

— Кто? Кто был этот доброхот, скажи мне, будь любезна, — он очевидно гневался, но умерял голос, и это, как и завешенное окно, и одинокая склянка с питательным отваром — его дают больным, чей желудок не принимает иной пищи, и некоторые инструменты, собранные и вымытые, — все означало одно и то же. — Я полагал тебя умнее. Хоть бы небо валилось на землю, тебе надо было смирно сидеть в Виттенберге! А твой супруг что глядел...

Я не слушала. Передо мной была не моя приемная мать, но страшный призрак, «лицо Гиппократа», сиречь лицо умирающего, описанное Гиппократом. Желтоватая кожа обтянула лоб и впалые виски, закрытые глаза ввалились, губы посинели... И сами черты словно другие, я не могла их узнать, как если бы неверно запомнила. «Здравствуйте» и «добрый день» не шли с языка.

— Тетушка Лизбет?..

Глаза открылись. В них лежала тень.

— Ты. Мария. Я тебя ждала... Сядь сюда.

Я села на край постели. Рука ее высовывалась из-под одеяла, и пальцы обрывали с него невидимые волоски. Один за другим. Или же это просто судорога. Меня трясло, и слезы наворачивались на глаза. Здесь умирала не та, кто называла меня постыдными прозвищами и до полусмерти морила работой, а та, кто ставила перед маленькой Марихен тарелку с похлебкой, прижимала гроши к моим синякам, укрывала и крестила меня на ночь. Я вспомнила об этом, когда оказалась от нее далеко, а теперь она умирает.

— Я грешна... виновата перед тобой.

— Не говорите так. Вы ни в чем не виноваты, мамочка Лизбет, я люблю вас, и всегда любила, — я шептала и давилась слезами, сама себе удивляясь — куда пропала ненависть, заставлявшая меня сжимать кулаки и придумывать самые обидные слова, которые, дайте срок, я ей непременно скажу? Ненависти не было.

— Ты знаешь...

Я ждала продолжения.

— Ты все уже знаешь?

— Знаю? О чем?

Она повернула голову, чуть подняла руку, коснулась ледяными пальцами моей щеки.

— Серьги. Значит, ты их взяла... только эти... зачем?..

Коралловые сережки моей родной матери, из шкатулки Дядюшки.

— Это муж подарил, — я соврала не задумываясь, ведь перстень с кораллом, что был у меня на руке, в самом деле подарил муж.

— Он был здесь. Он тебе... если не сказал, то спроси... я не могу... Дом этот будет твой. Деньги, ты знаешь, где. Возьми. Все твое.

Не помню, отказывалась я или благодарила, а потом учитель взял меня за руку, платком вытер мое лицо, поднял с колен и вывел из комнаты. Внизу он повернул меня к свету и строго спросил:

— Как ты себя чувствуешь?

— Я? Хорошо, все в порядке, спасибо. Спина немного болит, но это оттого, что мы долго в дороге...

— Так, доигралась. Девушки! — Эта — твоя служанка?.. Сестра?! Ах, мужнина сестра, прошу меня простить... — (Я еле вспомнила, что теперь Янке следует быть не сестрой мне, а золовкой — какие сестры у безродных?) — Берите ее под руку, барышня, поведем ко мне. Здесь ей оставаться нельзя.

Я оперлась на Янкину руку, не вполне понимая, зачем надо куда-то идти — мне хотелось лечь. При чем же тут поясница, разве там должно болеть, когда... Но боли усиливались, и я ощутила смутный страх: вдруг и в самом деле произойдет то, чем меня пугали...

— Ну, кто? Кто у тебя, говори, молодая маменька!

Я слышала бодрый голос повитухи, другой женский голос, весело сказавший: «Да она не разглядит, поднесите поближе!», Янкин смешок и плеск воды; видела маленькое личико, искривленный рот и мокрые вихры, но то ли слезы застили мне глаза, и никак не удавалось их сморгнуть, то ли что-то случилось со зрением — все расплывалось. Впрочем, я знала и так, всегда, с самого первого дня.

— Сын. Иоганнес.

— Ого, прямо-таки сразу Иоганнес! На-ка, вот тебе твой Иоганнес, подержи у себя, пока я пеленки расстелю.

Мой сын был мокрый, горячий и такой маленький, какими, казалось мне, не бывают человеческие существа, и он прильнул ко мне так доверчиво, как до сих пор никто на свете. Потом его забрали и на все мои вопросы со смехом отвечали, что позаботятся о моем ребятенке как нельзя лучше, я могу спать спокойно, небось не бросят на улице. Говорили так, вряд ли злобно намекая, едва ли они знали, кто я есть, и не все ли равно? Роды продолжались десять часов, и меня сморил сон.

Когда я открыла глаза, рядом со мной был господин Майер. Совсем как в детстве, когда я болела крупом и, очнувшись от жара, увидела его, а он улыбнулся краешком губ и сказал по-латыни: заманила меня в гости, притворщица, — нарочито серьезным тоном, чтобы тетушка Лизбет думала, что он говорит сам с собой о важных медицинских материях...

— Все у тебя хорошо. Твой сын спит, как проснется, приложим к груди. Двух недель не дотерпел, если ты верно мне все сказала, а какой красавец! Вставать тебе пока не надо, но если хочешь есть или пить, только скажи.

— Тетушка Лизбет — что с ней?

Господин Майер поколебался, затем сказал твердо:

— Тетушки твоей больше нет. Она скончалась этой ночью. Я скрывал от тебя ход ее болезни, так как боялся... того, что ты в самом деле вытворила. А теперь больше не думай об этом, отныне твое занятие — ребенок.

— Да, я знаю. Хорошо, не буду, — покорно ответила я. Да, отныне я не сама по себе, отныне я — мать, и привыкать к этому титулу было трудно. Я вспомнила высокую кровать, застеленную чистым, и потом страшное круглое кресло для рожениц. То, чего я втайне боялась, так быстро осталось позади, а что было впереди? Теперь я, судя по всему, лежу в доме учителя, и тут же где-то мой ребенок, и едва ли госпожа Майер от всего этого в восторге. Не слишком-то она меня любила, пока я была девицей-прислугой, с чего бы ей обрадоваться замужней Марихен, то ли докторше, то ли соломенной вдове, которая свалилась к ней в дом со своим дитятком от неизвестного мужа?..

— Господин Майер, я хотела бы перебраться... в свой дом.

— Ну, только не сию минуту. Тебе нельзя вставать. Завтра, если захочешь, переберешься.

### Глава 7.

Самое любопытное — индейские травы, и тут мне не найти лучшего наставника, чем госпожа Исабель. Она использует растения иначе, чем медики и знахари Старого Света, и не в том дело, что травы иные, а в том, что многие из них действуют не на тело, а на душу. У этого дикого народа медицину трудно отделить от веры, и если препарат, влияющий на тело, изменяет состояние души, то здесь не обходится без демонов и богов, или же богов-демонов — злых и жестоких не менее наших бесов, но у них не зазорно просить помощи благочестивому лекарю. Нам это странно, как если бы германский медик, изготовляя снотворное или укрепляющее, призывал ангелов и архангелов. (Впрочем, ведь и церковное вино пьянит, а ладан заставляет биться сердце, и святые у католиков считаются покровителями различных недугов... но лучше оставлю эти домыслы.)

Им, так же, как и нам, известны снотворные и укрепляющие травы, но особое значение имеют, в случае снотворного, — сны, которые видит спящий, а в случае возбуждающего — мысли и озарения, которые посещают пациента. Та же кока, которой госпожа Исабель лечила меня от горной болезни, им привычна, как немцу вечерняя кружка пива. Она придает силы во время тяжелой работы или в бою (госпожа Исабель поведала мне, что для их покойного короля скороходы доставляли лед с горных вершин и рыбу с побережья, и во весь свой путь они жевали коку); она же радует на свадьбе или ином празднике. Когда нас в горах застигла гроза и я, признаться, решил, что настал конец света (в оправдание своей трусости скажу, что здешние грозы мало похожи на наши весенние и летние — струи ледяной воды хлещут, как оплеухи, молнии выжигают глаза, от громовых ударов молитвы замирают на устах, и только и ждешь, когда же эти горы обрушатся и погребут всех нас), тогда госпожа Исабель своей собственной ручкой положила мне в рот еще один шарик, и что бы вы думали — меня перестала колотить дрожь, и страх отступил. Но эта же кока — священная трава богини любви (любовь подразумевается отнюдь не небесная), а гадатели, особым образом обученные, гадают на ее листьях — в одних случаях жуют их, а в других не жуют и не употребляют иначе, но роняют и смотрят, как легли.

Есть и другая трава, чей дым вдыхают, чтобы вызвать видения. Таким путем можно узнать сокрытое: где находятся краденые вещи, а также враги или охотничья добыча, или кто совершил преступление. Я попробовал сам, но видений не испытал: действие приблизительно как от вина, но веселья меньше, а похмелье сильнее и гаже. Возможно, к этой траве нужна привычка. Другие племена, живущие к северу, на перешейке и дальше, а также на островах, как мне рассказали, курят ее просто для удовольствия или в знак дружбы, вроде нашего братского кубка.

Есть еще и иные травы, но к ним индейцы прибегают лишь на отдыхе, а не в походе, ибо действие их многократно сильнее. Так, они готовят некое питье, вызывающее безудержную рвоту, и употребляют его по большим праздникам, с музыкой и плясками и превеликой радостью. Об этом мне рассказал наш священник; он полагает, что извержение съеденного есть символ очищения перед богами, нечто вроде причастия наизнанку. И видно, что отец Михель у нас не медик. Головой ручаюсь, что это не простое рвотное. Расспрашивал госпожу Исабель, но она опять представилась непонимающей: мол, очищение — очищением, знаю такие травы, а праздники — праздниками, что тебе до них, коли ты не веруешь в наших богов, которых повергает твой Иисус?.. Она права, но перестать любопытствовать не могу.

### Глава 8.

Амалия взяла у меня расчет, заявив, что нанималась служить пожилой вдове, а не молодой матери. Я, впрочем, тоже не особенно мечтала отдавать приказания той, кто в иные времена приказывала мне. У тетушки я нашла шкатулку, полную серебра. Вдовью долю в доходах гильдии, к которой принадлежал господин Хондорф, я, конечно, не могла получить, да и не стремилась к этому. Но немедленно уехать назад в Виттенберг было бы слишком опасно для ребенка, и мы с Янкой обосновались в доме, в котором я выросла. Здесь дожидались меня мое старое платье, еще хуже того, в котором я ушла минувшим летом, и домашние деревянные башмаки. Платье я безжалостно распорола спереди, чтобы удобнее было кормить, а каблуком башмака вколотила гвоздик в стену над колыбелью и повесила на него образок святого Иоанна Златоуста.

Я исполнила просьбу мужа и назвала сына Иоганнесом, по деду, но радовалась, когда в чертах сына находила сходство не с собой и не с дедом, а с отцом. Окружающие женщины наперебой твердили мне, что маленький Иоганнес — мое повторение и что это самый благоприятный знак, когда сын походит на мать, но я видела другое. Брови, которые сразу же стали подниматься вверх, едва он выучился пристально смотреть, глаза и подбородок, и даже горбинка крошечного носа — все было образом Кристофа, и других, более благоприятных примет на свете быть не могло.

Мне надлежало быть счастливой, но по правде я едва справлялась с тоской. Кто знает, от какой глупости, я ждала не только сына, но и мужа. (Не так ли бывает в сказках и песнях: князь возвращается, а дома у него маленький сын в колыбели.) Но не исполнилось: я была с сыном на руках и по-прежнему ничего не знала о Кристофе.

В первые же дни я спросила у господина Майера, где Кетхен, — моя прежняя приятельница исчезла из его дома. Учитель коротко ответил, что она взяла расчет и выходит замуж, «потому что ей необходимо это сделать как можно скорее». Я спросила, не за студента ли она выходит и не Генрихом ли того зовут. «Она тебе говорила о нем? Бедный малый больше не студент, и, пожалуй, так лучше и для него, и для науки».

Я встретила их, когда шла из ратуши. Генрих вел молодую жену под руку. Парень был одет совсем не так скверно, как в тот день, когда он сел выпивать с господином Шварцем. То ли нашел себе выгодную службу, то ли помер его богатый родственник, о котором болтал Антон, но на плечах его была мантия дорогого сукна, на ногах модные башмаки, на груди золотая цепь, а на поясе — кошель, явно не из пустого щегольства подвешенный.

Кетхен, то есть, пожалуй, ныне Катарина, разоделась в пурпурный бархат, как и мечтала некогда, но даже без подсказки учителя я догадалась бы, что она отсчитывает тот же срок, который недавно истек у меня. Мы расцеловались, затем она церемонно представила своего мужа, приказчика у Шульца, тут же весело пересказала все, о чем Амалия болтала по соседям, спросила, вправду ли так стар мой супруг, и надолго ли я сюда, и много ли мне оставила тетушка, и сильно ли я по ней горюю, и может ли она навестить меня и посмотреть моего сына... Генрих вежливо улыбался, не подавая виду, что знаком со мной. И то верно, стоит ли молодому мужу вспоминать, как он перемигивался со служанкой, прибирающей у профессора? Тем паче, что и служанка эта больше не служанка, а докторша и владелица дома... Страшный день, что выпал на его и мою долю прошлым летом, кажется, не оставил в его разуме никаких следов — если не считать таковыми переход из ученого сословия в торговое и отказ от холостой жизни в пользу супружества.

Мы раскланялись и распрощались, а мне пришли странные мысли, пока я торопилась домой. Вот нечистый затеял игру, думая заполучить мою душу, крутил так и сяк, запутал множество людей, но кому он повредил? Без его козней Генрих по сей день бы оставался беспутным и бездарным студентом, причинял наставникам головную боль и заставлял великих римлян переворачиваться в гробах, а Кетхен, вернее всего, оказалась бы обманутой и обесчещенной — я хорошо помнила, как она глядела на того, кого полагала Генрихом. Теперь же бывшая судомойка — законная жена, а торговые записи, кажется, даются Генриху легче, чем латынь. Одним плохим врачом или юристом меньше, одним хорошим коммерсантом больше — не есть ли это двойное благо? И сама я не стала, как стращал меня Дядюшка, грязной и забитой монахиней или женой купца, а исполнила все свои желания и вдобавок изведала земную любовь. Как же произошло столько добра от злых помыслов? Назвать источником добра Дядюшку мне не позволяло благочестие, а меня саму с моим упрямством и гордостью — не позволяла скромность. И вернее всего, это означало одно: мне не все ведомо. Как знать, в чем была подлинная его цель и кто расплачивается за все сии блага... Кто? А ты и вправду не догадываешься, милая, — кто?!

Но вот что случилось, когда Иоганнесу исполнилось две недели. Мы с Янкой были во дворе: я качала сына, она развешивала пеленки, и тут перед наши очи явился не кто иной как виттенбергский студент Карл. Поприветствовав нас и поклонившись, он вручил мне письмо. И не развертывая его, я поняла, кто отправитель: немецкий адрес был выведен латинскими буквами; наше начертание всегда с трудом дается иноземцам. Мне писал Альберто Тоцци, и после приветствия и упрека (зачем не сказалась ему перед отъездом), в письме стояло следующее:

«Теперь молюсь о том, чтобы Карл не разминулся с вами; если же вы намереваетесь возвращаться, Мария, отложите это намерение, хотя бы вам пришлось развязать узлы, отослать карету и обратиться к вашей приемной матери с просьбой приютить вас! — ибо я вынужден сообщить скверную новость. На пятый день от вашего отъезда в Серый Дом нагрянули судейские с обыском, и между ними известный вам человек, имеющий степень доктора права и богословия. Не знаю наверное, как они собирались объяснять свое вторжение, буде не найдут ничего предосудительного, но, вероятнее всего, они были уверены, что результат обыска станет и его оправданием. Результат оказался таков, что о нем по сей день говорит весь город. Господин юрист вошел в Серый Дом живой, здоровый и пылающий праведной заботой, а менее чем через час солдаты вынесли оттуда его мертвое тело, сами перепуганные насмерть. По словам моего племянника (сам он там не был, но говорил с одним из видоков), господин этот во время обыска ни с того ни с сего впал в безумие: швырнул об пол сосуд, который держал в руках, — сосуд разбился, по комнате разошлось ужасное зловоние, а он, будто охваченный приступом эпилепсии, рухнул на пол, прямо в осколки и мерзостную жижу, и принялся корчиться, и кричал, что демоны разрывают его на части, терзают его и мучают, и сам ранил ногтями свою голову и лицо, и молил о пощаде, пока не умер. Двое же из тех, кто был с ним и вошел в ту же комнату, после смерти его впали в безумие и хохотали радостно, будто пьяные, но это вскоре прошло.

Демонов смело отнесу на счет воображения судейских, неустанно трудящихся на процессах о ведовстве и притом знакомых с обстоятельствами смерти прежнего хозяина дома. Но главное не подлежит сомнению: ваш недоброжелатель мертв, отпет и похоронен. Причиной его смерти никто не называет колдовство — я разумею, никто из облеченных властью не делает этого прилюдно, и мой племянник не знает, или не хочет сказать даже мне, какие еще улики принес проклятый обыск. Однако вы сами видите, Мария, сколь опасно было бы вам сейчас появиться в Виттенберге. Ежеденно молю Господа и Пречистую Деву, чтобы этого не случилось.

Я поразмыслил и о том, что произойдет, если ваш супруг неожиданно вернется и отправится прямо в Серый Дом, и сам зашел туда. Дом не охраняется, двери не заперты, но охотников заходить в них нет. Впрочем, по словам моего племянника, кроме мертвого тела из дома вынесли два или три сундука, с деньгами ли, с книгами или с тем и другим. Грешен, я зашел в библиотеку и кое-что взял оттуда, — верну, как только увижу вас или Кристофа. Кроме того, я оставил ему послание, которое легко заметить, но трудно стереть, и в нем написал, чтобы он зашел ко мне. Храни вас Господь, Мария».

Студент молча ждал, пока я дочитаю. Я поблагодарила его и спросила, когда он намеревается вернуться, думая передать с ним ответ.

— Я не вернусь в Виттенберг.

— Как же это? — строго спросила я. — Вы прервете учение?

Ну как тебе объяснить, что не надобен ты моей сестричке, и нет ровно никакой нужды ломать твою юную жизнь ради ее синих глазок, ибо все это будет впустую?!

— Здесь тоже есть университет, и я поступлю в него. — Очень знакомо наклонив голову, он взглянул на меня в упор и закончил: — Если господин Вагнер не вернется, мне все равно, где и от кого получить магистерское звание. Или же не получить его совсем.

Это было забавно и по-юношески патетично, но пришлось признать, что я недооценила молодого человека. Мне и в голову не приходило, что он рвется послужить не только Янке, но и мне — жене любимого учителя, попавшей в беду.

— Я понимаю вас, мой господин. Но здешний университет, по сравнению с виттенбергским, провинциален и дает образование много худшее. Вы полагаете, господин Вагнер вас за это похвалит?

— Он не наказал мне, как поступать без него, и я могу решать сам. Но я хочу сказать, досточтимая госпожа, что вы вольны распоряжаться мной, как пожелаете. Я сделаю для вас все, что в моих силах.

А ведь этого следовало ожидать. Спокойная готовность принять на себя чужую ношу, разве что с излишним пафосом, какого не было в оригинале... Кто сказал, что учитель в учениках повторяет себя верней, чем отец в сыновьях, — говорил правду.

— Пусть будет по-вашему, мой господин. У меня есть предчувствие, что ваша помощь мне понадобится, и я очень признательна вам. Надеюсь, вы позволите мне переговорить с некоторыми людьми о вашем зачислении в университет?

— Благодарю вас, но я хотел бы это сделать сам.

Едва мы распрощались, я отвернула уголок пеленки и взглянула на сына в колыбели. Младенцы спят подолгу и крепко, как выздоравливающие больные, — а есть ли недуг страшнее, чем небытие? — и во сне понемногу приучаются быть.

Листья липы еще не развернулись во всю ширину, и сквозистая крона пропускала солнце — Иоганнес жмурился и скоро должен был проснуться, и вдруг улыбнулся, не размыкая век. Слеза щекотала щеку, сорвалась, упала на сложенное письмо — я и не заметила, что плачу. Вот я и выполнила то, ради чего пускалась в путешествие, — разузнала, как погиб отец. Больше мне не слыхать беззвучного голоса, не внимать издевательствам и шуткам, за которыми почти не видны нежность и смертная тоска.

Мой отец завершил свою третью жизнь, умер, отомстив за себя и за нас. Мой сын только начал жить, а жив ли мой муж, я не ведала. Дом, в котором я узнала счастье, был разорен (ибо Серый Дом был для меня не приютом нечистого, но единственным местом на свете, где я любила и меня любили). Отныне и, может быть, навсегда я вернулась в дом моего детства. Ветер, гоняющий мелкую весеннюю пыль и колыхающий белье, возвратился на круги своя. Мне не было плохо или страшно, но как-то очень ясно — будто я снова глядела в магический кристалл и наконец-то обрела над ним власть.

А ведь мальчишка Карл тоже верит, что Кристоф вернется. Альберто может и лгать, жалея меня, но преданные ученики и любящие женщины одинаково безумны, — этот и вправду верит. Нужна ли мне еще другая помощь от него?

### Глава 9.

Господин Майер навещал меня и сына едва ли не через день. Сколько я ни уверяла, что не стоит ему беспокоиться, учитель отвечал, что блюсти здоровье новорожденного — его долг, денег же, разумеется, не брал. И вправду, без него бы я, верно, сошла бы с ума от тревоги за это маленькое существо, пытаясь понять, отчего оно так жалобно кричит: жарко ли, холодно, пеленка натерла или животик болит. Через неделю-другую студенты господина Майера, не застав учителя дома, оставались ожидать его в нашем общем дворе. Там я снова увидела Себастьяна, того самого знатока поэзии и математики, с которым Генрих-Мария так и не успел познакомиться.

Я сидела на скамеечке, держа Иоганнеса на руках, а господин Майер с терпением повивальной бабки объяснял мне, как ловчее его завертывать. Слушала я плохо: мне было неловко перед двумя юношами, что глядели на нас, за учителя более, чем за себя. Его ждут, чтобы поговорить об ученых материях, а он возится с грудным младенцем и его мамашей, по всему видно, что дурой... Наконец Себастьян не выдержал и подошел поближе, с листами, скатанными в трубку. На листах оказались не стихи, а чертежи и формулы. Сидя рядом с учителем, я волей-неволей заглянула в лист и увидела выпуклую линзу и лучи света, обозначенные линиями...

— Тут у вас ошибка, господин мой: не делить, а множить на два.

Себастьян и его приятель уставились на дуру-мамашу, пытаясь понять, не послышалось ли им. Я в ужасе от своей наглости снова взглянула в написанное: не дай Бог, ошиблась я сама. Но нет, все верно. Спасибо покойному батюшке, несообразности в выкладках я видела так ясно, как будто они были выписаны красным вместо черного.

— Вот здесь два должно быть, — я взяла Иоганнеса на локоть и свободной рукой ткнула в лист.

— Почему два? — спросил Себастьян.

— Божьей волей, — безмятежно ответила я, показав на соседнюю строчку. Кровь бросилась студенту в лицо, он уставился в расчеты, а его товарищ смотрел через плечо.

— Верно.

— Да-а... Вы сведущи в тригонометрии, добрая госпожа?

— Слегка, очень немного. Всего год, как я начала заниматься.

— Тогда ваши успехи поразительны.

— А что это за линза? — Я хотела остановить их похвалы, но, кажется, мой вопрос вышел самым настоящим «ударом милосердия». Она еще и оптику знает, эта купчиха с дитем, изобразилось на лице Себастьяна, но вслух он ответил только:

— Эта линза предназначена для улучшения остроты глаза. Не знаю, слыхали вы о таком предмете, как флорентийские стекла?

— Слыхала.

— Вот это и есть такое самое стекло. Я рассчитываю его кривизну...

То, что месяц назад я изготовила для себя пару таких стекол, и что расчеты будут различными, смотря по тому, наденет ли стекла часовой на башне или ученый, читающий книгу (а Себастьян, как я вскоре догадалась, этой разницы пока не успел понять) — все это я оставила при себе; внимательно выслушала все, что он мне поведал, и задала вопрос ненаучный:

— А для кого же вы делаете этот расчет?

— Для доктора Таубе. Он намерен снабжать такими стеклами своих пациентов.

Господина Таубе, доктора медицины, питавшего особый интерес к болезням глаз и расстройствам зрения, я много раз видела в гостях у господина Майера. Именно от него я когда-то впервые услышала, что глаз человека или животного есть линза. Все это нужно было как следует обдумать.

Учитель считал так же. Он-то видел у меня очки и знал, что я сделала их сама. На другой день он опять навестил меня и почти сразу заговорил про оптику: насколько сильно мое пристрастие к этой области математической науки и нет ли у меня желания применить свои способности там, где за это заплатят деньги. Конечно, он все понял и сам сказал, что представит меня господину Таубе. Тот, по словам учителя, встретился с большими трудностями, пытаясь повторить итальянский опыт. Сам он несведущ в математике, люди сведущие не умеют шлифовать стекол, а стекольщики ни за какие деньги не могут взять в толк, что от них требуется: они делают, скажем, лупы для ювелиров и купцов, но проверками по световому пятнышку, по нити и кольцам себя не затрудняют. Кому надо разглядеть камешек или чеканку на монете, у того спина не переломится наклониться пониже к лупе. Ты же, говорил учитель, умеешь и вычислять, и шлифовать стекла в соответствии с наукой, значит, Вильгельм посчитает тебя Господним подарком. Завтра же, говорил он, я отведу тебя к нему, затем купим все необходимое...

— Господин Майер, — сказала я. Говорить эти слова не хотелось, но и промолчать я не могла. — Вы так много для меня сделали... нет, не перебивайте. Я благодарна вам, как никому на свете, и теперь прошу еще об одной милости.

— Что такое?

— Не сердитесь на мои слова... Я умоляю, не помогайте мне открыто, но только тайно, так, чтобы ни единая душа об этом не знала — простите меня, господин доктор, я сама ничего и никого не боюсь, но мне больно было бы причинить вам хоть малейший вред.

— Но, Мария, о чем ты? О каком вреде? Ты теперь уже не беспомощная девица, но мужняя жена; видеться мы можем при свидетелях, а то, что сосед помогает соседке в делах, еще не беда. Принимала же твоя тетушка помощь от друзей мужа, а ведь мы с твоим супругом успели стать, по меньшей мере, добрыми приятелями. Что тебя страшит?

— То, о чем болтают в городе.

— Что же именно?

Вот еще в чем состоит различие между мужчиной и женщиной. Только мужчина может не знать, что говорят за его спиной, до тех самых пор, пока слово не обратится в действие.

— Болтают, что настоящий отец моего сына — вы.

Господин Майер обеими руками взъерошил себе волосы.

— Вот оно как... Крест Господень, Мария, прости меня ты, я понятия не имел... Они, полудурки, считать-то умеют?! Десять месяцев с лишком...

— Вы полагаете, они утруждали себя подсчетом недель? Притом простонародье верит, что женщина может носить и десять, и одиннадцать месяцев. Это часто бывает удобно женам... а вот мне не повезло.

— Хорошо, — помолчав, сказал господин Майер. — Мы сделаем иначе. Я посоветую Себастьяну навестить тебя. Покажи ему очки, расскажи, как их делала. После этого он сам расскажет о тебе доктору Таубе.

Все вышло, как и задумал учитель. Господин Таубе, пожилой, благообразный, ростом чуть выше меня, сам пришел в мой дом. Увидев, что расхваленный знаток математики и оптики чуть поднялся с родильного одра, он несколько растерялся. В нем явно противоборствовали медик и человек дела, и он то спрашивал, как скоро я смогла бы изготовить первую пару стекол, то заверял, что время терпит и спешить некуда, то сокрушенно вздыхал, мол, женщина в очках, да к тому же нестарая — дело неслыханное, а вообще-то молодой матери следует пить побольше молока, есть мясо птицы и фрукты в умеренных количествах... Впрочем, заготовки, шлифовальный столик и все необходимое явились по первому моему слову.

Сперва я должна была сделать пробные стекла, для самого доктора. Веревочкой я измерила расстояние, на котором он держал книгу у глаз при чтении, и взялась за расчеты.

Теперь мне пришлось нанять кормилицу — молоко пропало, от треволнений или от умственных усилий, не подобающих женской природе. Как ни глупо, я ревновала сына к этой бабе. Выбора, однако же, у меня не было: сундуки Фауста все-таки достались соратникам господина Хауфа, дом и земли — городу, а на деньги тетушки Лизбет мы с сыном могли бы прожить год или два, а то и три, но что будет потом? Хочешь не хочешь, Мария, попробуй осуществить невозможное — без помощи черта превратись из матери в отца и попытайся заработать денег ремеслом.

К Янке я Иоганнеса не ревновала. Они прекрасно ладили между собой. К исходу лета маленький господин Вагнер улыбался сияющей беззубой улыбкой, едва заслышав голос «тетушки», маленькие кулачки крепко вцеплялись в пепельные пряди; и сама Янка будто бы оттаивала, беря его на руки и напевая те же песенки, что некогда пела по дороге в Виттенберг. Оказалось, у Терезы была еще и вторая дочь. Двенадцатью годами младше Янки, она умерла, не прожив и года.

Ауэрхан показал себя воистину зловредной тварью. Его одолевала тяга к пению и танцам именно тогда, когда я укладывала сына. Одного-единственного боевого вопля обычно бывало достаточно, чтобы Иоганнес пробудился и захныкал. В последний раз это произошло ночью, часа за два до рассвета. Пока я шлепала к колыбельке, спотыкаясь и отдувая волосы с лица, Янка вскочила со своей постели, сделала три шага в сторону Ауэрхана, который с невинным видом сидел на табурете, произнесла что-то на своем языке — как мне показалось, одно длинное слово — и трижды притопнула об пол босой пяткой. Пронзительное «чи-чи-чи» замерло на устах мерзкой бестии, Иоганнес тоже замолчал — правда, всего на мгновение. У меня по спине побежали мурашки. Янка стояла посреди спальни, будто призрак, в белой рубахе, в серебряном капюшоне распущенных кос, и лицо ее сквозь сумрак летней ночи показалось мне похожим на лицо Терезы — год назад, возле конюшен... Ауэрхан встал на четыре ноги и тише кошки удалился под лавку. С тех пор он стал необыкновенно молчалив. Я даже думала, не сделала ли его Янка немым насовсем, но позднее голос к нему вернулся.

Нескоро я заметила, что моя сестричка побледнела, спала с лица, а когда заметила, приписала это бессонным ночам. Стыдно признаться, ей приходилось баюкать моего сына вместо лентяйки кормилицы. Я старалась делать это сама: маленький столик подтащила к колыбели: толкала колыбель ногой, напевала «Спи, мой маленький, мой сладкий», не выпуская из руки линзу. Но засидевшись за полночь, засыпала у колыбели прямо на полу, головой на табурете, и даже отчаянный писк меня не мог пробудить.

Мы поселились наверху, в спальне тетушки Лизбет, а Янка трудилась над чем-то в чуланчике, где раньше спала Амалия. Дверь из чуланчика в спальню была отворена у меня за спиной, как вдруг там мелькнул дневной свет и лег на мои бумаги, будто в той стороне распахнули окно. «Янка, не надо, малый простудится», — крикнула я. Но сквозняка не было, да откуда бы ему взяться? Окошко в чулане под самым потолком, размером не более ладони, и никогда не открывается.

Янка сидела на табурете, перегнувшись пополам, лицо ее почти касалось колен — и было озарено белым светом. На коленях лежало зеркало, то самое, маленькое ручное зеркальце из Серого Дома. Я подошла на цыпочках. Зеркало не отразило меня, как не отражало и Янки — в нем было яркое солнце, и некто поднял руку в перчатке, закрывая глаза — я разглядела черные волосы и блестящие белые зубы, человек не то улыбался, не то просто скорчил гримасу от слепящего света —

Янка вздрогнула, как от оплеухи, и закрыла зеркало ладонями; свет просочился между пальцами и погас, в чуланчике стало темно.

— Прости, — сказала я. Она молчала, крепко сжав губы, и я увидела, что она вот-вот заплачет.

— Янка, сестрица, расскажи мне наконец, что тебя терзает? У меня-то ведь нет от тебя ни одной тайны! Чем я заслужила недоверие?

Она бережно отложила зеркало и уткнулась лбом мне в плечо, не говоря ни слова.

— Ну хорошо. Кто он — тот, на кого ты смотрела?

— Это... один человек... там, где мы жили с матушкой... он...

«Один человек» был сыном дворянина — бедного, но высокородного. Янка любила его, полагала (не без причин), что и он ее любил, но теперь, год спустя, не ведала, помнит ли он еще, что она живет на свете. Разумеется, не было и малейшей надежды увидеть его снова, даже и в том случае, если Янка вернется на родину, — он, говорили, собирался покинуть город и уехать учиться. И вот этого-то человека моя сестричка любила, как только умеют любить в шестнадцать лет — более собственной жизни, более Бога и Пречистой Девы, в основу счастья полагая созерцание любимого предмета, не охладевая от невозможности. Впрочем, невозможность Янка сознавала прекрасно, потому и молчала. Говорят, порой такая любовь пускает в сердце глубокие корни и тянется целую жизнь, но чаще все же наступает выздоровление, особенно если любимый далеко и нет возможности видеть его (так иной запойный пьяница отстает от вина, если жена отнимет у него деньги до последнего геллера и погреб запрет на ключ). Но беда-то состояла в том, что Янкин любимый, хоть и был далеко, все же был видим!

Да, уроки моего батюшки не пропали даром. После первых успехов Янку не покидала мысль отыскать своего любимого. Она стыдилась просить у меня кристалл, сознаваться в глупом желании — увидеть человека, почти незнакомого ей, а потому воспользовалась зеркальцем и в самом деле сумела... Но что дальше? Янка видела его, пагубная любовь не умирала, а росла, и что бы она могла предпринять? Искать его? Но о том, где находится ее ненаглядный, сестричка узнала не больше, чем о Кристофе. Она видела комнаты, улицы, дома за плечом у него, но не видела названия на карте. А коли и угадаешь город по какой-нибудь примете, и поедешь туда, что ты ему скажешь? «Вот я, любимый, женись на мне»? И услышишь в ответ: «А на что ты мне, добрая девушка?»

Понимая это, Янка все же пристрастилась к игре с маленьким зеркальцем, как пьяница к вину. Необычное и неодолимое искушение выпало ей — сбылась исконная мечта влюбленных «всегда и всюду видеть его». Именно так: Янка видела своего Тадеуша склоненным над книгой и над тарелкой в трактире, видела, как он улыбается утреннему солнцу и морщится от капель дождя, падающих на лицо, видела его со слугой, с друзьями, с наставниками — и с подругой. Была ли это продажная девка или бескорыстная возлюбленная, но зрелище, которое подглядела моя бедная сестренка, и взрослой женщине переполнило бы сердце ядовитой горечью. Она отчаивалась, ожесточалась, потихоньку лила слезы, проклинала своего изменника, ни в какой измене не виновного, — и снова брала зеркальце, поднимала на ладонях, подставляла слабому лучу света и заглядывала в него не сверху, но сбоку, туда, где свет дробился в боковой грани, — и отражение послушно плавилось и текло, подобное ртути, и цветные пятна сами складывались в черные волосы, смуглое лицо, белую рубаху.

Янка судорожно вздохнула и снова закрыла зеркальце пальцами, стирая с него соленые капли.

Мысленно я пожелала этому дворянскому сыну всего нехорошего. Пусть он ни в чем не виновен, но если моя сестренка чахнет из-за него, лучше бы ему вовсе не родиться на свет! Вслух, однако, сказала иное:

— Не плачь, Янка, сердце мое, не надо. Мы ли не справимся с этой бедой? Я что-нибудь придумаю... — но тут в спальне подал голосок Иоганнес, и мне пришлось бежать. Оказалось, нужен таз и теплая вода, Янка поспешила на помощь, и мы больше не говорила о ее любви.

Но что я могла придумать? Разве только позвать к обеду молодого Карла да устроить так, чтобы некая синеглазая дева не сумела в это время отсидеться в дальней комнате. Поглядим, совладают ли черные волосы в зеркале с золотыми кудрями наяву.

И еще одно: если наш ближний слишком увлечен своей бедой, неплохое утешение — напомнить ему о наших бедах. Ибо не может быть совсем несчастным тот, кто сам оказывает помощь. Потому я, выждав малое время, напомнила Янке, что у меня также пропал любимый, и коли уж она победила силы, обитающие в зеркале, то не будет ли она так добра попытаться еще раз?.. За то, что она сама не взялась искать моего супруга вместо своего шляхтича, я ее не укоряла даже мысленно. Много я в первую пору моей любви думала об иных людях, и о самой Янке, и об ее матери? Она же, укоряя себя, немедленно схватилась за зеркало. Однако первая попытка, а также вторая и десятая, были безрезультатны. То ли Кристоф действительно был в Индийских землях (мне не хотелось называть их «Новым Светом», слишком уж это походило на «иной мир»), и это было чересчур далеко, то ли для решения сей задачи Янке недоставало мощной стихии влюбленности, то ли, напротив, влюбленность была помехой — ибо раз или два, когда в зеркале складывалось изображение и проступало лицо, я успевала различить черные волосы... — В таких случаях Янка сама смеялась над своей ошибкой, и это казалось мне добрым знаком.

### Глава 10.

Мы сошли с гор: теперь они остались к западу, а к востоку, должно быть, тот страшный лес, о котором рассказывал мне испанец в Коро, — с веселыми аборигенками и кровожадными рыбами. Но сам я пока ничего подобного не видал.

В деревне, где мы остановились, была роженица со спинным предлежанием. По их правилам, в этом случае делают кесарево сечение, от чего женщина, разумеется, умирает, зато ребенок остается в живых. Но госпожа Исабель вошла к ней, а затем пришла ко мне и сказала, в чем беда. Я научил ее, как делать поворот на ножку — ибо мне тоже было позволено войти в запретную хижину, то ли потому, что я светлокожий и следовательно, не совсем человек, а скорее бог или демон, то ли потому, что за меня поручилась госпожа Исабель. Мать (совсем девчонка, постыдно молода, хорошо коли есть ей четырнадцать) сегодня жива, также и ребенок, однако в хижине, куда ее принесли, я не заметил никого, кто мог бы быть его отцом, а мальчик показался мне очень светлым. Вполне возможное дело в этой несчастной стране.

Я спросил, какое имя дадут малышу. Мать роженицы, когда уразумела вопрос, долго смеялась. Рано еще давать имя, ответили мне, пусть сперва проживет год или два.

Но удивительно другое: на меня с самого начала глядели без ненависти, хоть я и соплеменник оскорбителя. Полагаю, дело все же в том, что я пришел с госпожой Исабель. Ей и здесь оказывают сугубое почтение, бьют земные поклоны. Хотел бы я знать, кто она среди своих: родственница убитого короля, великая чародейка, жрица верховного божества или, быть может, все это сразу?

Дьявольская насмешка: держать на руках чужого младенца, в то время как на другой стороне Земли чужие люди берут на руки моего сына или дочь. Срок как раз подошел. Здесь младенец лежит на груди у черноволосой девочки, освещенной пламенем курного очага, а я думаю о тебе: в какой ты комнате, кто сидит возле тебя, свежи ли простыни и нет ли сквозняка. Мария, у тебя все благополучно, не правда ли? Быть не может, чтобы ты опередила меня, быть не может, чтобы я этого не почувствовал. Снова мне давали золота, и снова я отказался — из суеверия: пускай и тот врач, что придет к тебе, не возьмет слишком много. Но Хельмут, сукин сын Хельмут? Чтоб у него отсохли руки, которые он протянет к тебе!..

Госпожа Исабель спросила, что меня печалит. Я сказал ей, и она ответила: «Если хочешь узнать о своем враге и о жене, могу в этом помочь». Она говорила серьезно, и я согласился. Когда неоткуда ждать помощи, обратишься и к языческим демонам. К слову, отец Михель утверждает, что их боги суть личины, в которые облекается дьявол. Ну что ж, если встречу в капище господина Шварца, поприветствую его, а там как выйдет. Жить в неведении я более не в силах.

Способов, коими гадают о будущем и сокрытом настоящем, у индейцев великое множество. Однако метода, которую сперва предложила госпожа Исабель, меня поразила и ввергла в смущение. Добро, если бы дело шло о медицинском диагнозе, но будущее, по моему мнению, распознавать все-таки вернее по звездам — да и пристойнее. (К слову, среди индейцев есть и астрологи, но все они, как я понял, мужчины, так что Исабели эта наука неведома.) Я сказал, что моя вера порицает подобное. Госпожа Исабель спросила, иная ли у меня вера, чем у испанцев. Я честно и откровенно ответил, что да, иная, и тогда она предположила, что моя вера дозволит другой способ.

Оказалось, на сей раз она говорит о том самом рвотном зелье. Пьют его не только на праздниках, но и в тех случаях, когда нужно получить ответ на вопрос. Для этого уходят в особые места, где сооружены шалаши из веток. В этих шалашах они и вкушают снадобье, предводительствуемые колдуном, под пение и музыку. Что происходит затем, я не вполне понял, наш испанский, мой и ее, не так хорош. Человек получает ответ на свой вопрос либо — здесь госпожа Исабель указала сначала вверх, потом вниз, себе под ноги. Не исключено, что она подразумевает вознесение души и могилу для тела. Я бы не стал предлагать пациенту опасного лекарства, если только болезнь сама по себе не представляет смертельной угрозы, но индейцы, сдается мне, думают о смерти иначе. Может быть, это зелье иным помогает, а иных убивает. Следовало ли соглашаться, не знаю, но я согласился. Тогда она задала мне еще некоторые вопросы, тоже смущающие и бесцеремонные, и ответами осталась довольна. Все произойдет через неделю или дней десять, когда мы спустимся в долину и устроим привал.

### Глава 11.

Вернувшись от господина Таубе, я увидела у нашей двери человека. Сердце вздрогнуло: неужели?.. — но голова его была не покрыта, и волосы не седые, а темные. Он был обут в сапоги, но шел пешком, и лошади нигде не было. Вел же он себя, как умалишенный: брел по противоположной стороне улицы и пристально вглядывался в дома, будто собирался рисовать гравюру и выбирал наилучшую точку. Проходил вперед, возвращался, снова шел вперед, и смотрел, смотрел... Искал что-то? Вспоминал забытые приметы?

Почувствовав мой взгляд, он повернул голову. Лицо молодое, усталое, удивительно красивое: большие глаза, ровные брови, высокие скулы, подбородок с ямкой. И вот странность: он показался мне знакомым, но я не могла вспомнить, где видела этакого красавца.

— Доброе утро, — сказал он; выговор был чужеземный.

— Добрый день. — (Солнце давно поднялось над крышами).

Следующих слов я не уразумела.

— Яна? Вы знаете Янку?

Я молчала, не сразу разобрав, чего ему надо.

— Вы знаете Янку? Молодую девицу, польскую?

Видно было, что он почти ничего не знает по-немецки, и еще — что эти слова, только их, он повторяет давно, и в десятый, и в сотый раз видит в ответ одно недоумение и злость. Лицо его было утомленным и равнодушным, а глаза — упрямыми. Не дождавшись от меня ответа, он шагнул прочь.

— Стойте!

Черноволосый быстро обернулся. Погоди, а дальше-то что? Кто он такой и зачем ищет Янку? Может быть, он хочет арестовать ее? Но тогда почему он не спрашивает о Терезе?.. Он сощурился от солнца, и только тут я узнала его.

— Я знаю Янку, — сказала я ему и рассмеялась. — Иди сюда.

В доме ударилась о стену распахнутая дверь:

— Тадеуш!..

Последний раз она так визжала, когда уводили тетушку Терезу. Простучали башмачки по дощатому полу, Янка выбежала на крыльцо и слетела на грудь к незнакомцу.

Он наклонился к ней и закрыл глаза, сдерживая слезы, или, может быть, от той усталости, которая охватывает в миг достижения цели. Моя маленькая сестричка, будто взрослая женщина, гладила его по щеке, по волосам и что-то говорила — я понимала «любимый» и «всегда».

Они уехали через день. Янка не плакала, прощаясь со мной, но пыталась, как некогда ее мать, поцеловать мою руку. Молодой пан от невесты не отходил, не мог наглядеться. Янка не казалась испуганной или растерянной, исполнение желания ее не ошеломило: маленькая ведьмочка была не из тех девиц, которые зовут милого, пока он далеко, и бегут вон, едва милый приблизится, и хоть бы этот дар обжигал руки не хуже магического кристалла, она приняла его.

О том, что было у меня на уме, я предпочла помалкивать. Безумная страсть, словно жалящая муха в «Метаморфозах» Овидия, погнала молодого дворянина через границу, в чужие земли, на поиски любимой — сиречь той самой хорошенькой простолюдинки, с которой он целовался год назад и о которой с тех пор не помнил. Навязчивый образ синеглазой девушки, плачущей и призывающей его, начал являться ему во сне не так давно — уж не в то ли время, когда Янка взялась за зеркальце?

Понимал ли он сам, что любовь внушена ему — назовем вещи их подлинными именами — колдовством? Задумывалась ли об этом Янка? И совсем уже причудливая мысль: а отличается ли наваждение зеркальца от обычной земной любви? Какая разница, чем вдохновлен навязчивый образ: зеркальцем из дома колдуна, волнением крови, сердечной привязанностью, упрямством человеческим или иными причинами? ведь следствия между собой не разнятся и одинаково зовутся любовью. Можно было опасаться, что колдовской морок быстро развеется — зеркальце Янка оставила мне. Но и любовный морок иногда исчезает слишком быстро, даже там, где колдовство не замешано ни сном, ни духом. А кроме того, красота Янки так несомненна и очевидна, что, можно надеяться, на смену колдовской любви придет обычная, обусловленная естественными причинами, и молодой пан, храни его Господь, вовсе не заметит разницы...

Студент Карл, когда узнал об отъезде Янки, не сказал ничего.

### Глава 12.

Радение состоялось, и состоялось еще нечто иное, более важное и удивительное. После того как мы спустились в долину, я улучил время и, не сказавшись никому, ушел вместе с госпожой Исабель и еще двоими людьми из тамошней деревни, может быть, колдуном и его помощником. (Они принадлежали к племени, которое народ госпожи Исабель некогда завоевал, как их самих завоевали испанцы.) Взял я с собой только эти записки и попросил госпожу Исабель бросить их в огонь, если я погибну. Как показало дальнейшее, я поступил правильно, хоть и остался в живых.

Мы взобрались на помост, прикрытый наклонным навесом из ветвей, и все в свой черед вкусили напитка. Иисус и Мария, что за мерзейшая мерзость! Не знаю, чему это приравнять; мне показалось, прошла вечность, пока я корчился в судорогах рвоты, проклиная весь индейский божественный сонм и собственную глупость. Наконец я смог распрямиться и глотнуть воды. Старая ведьма и двое других ответили на мой бешеный взгляд радостными кивками, ропотом и пением стихов на своем языке — они очевидно радовались за меня, будто бабушки и дедушки, чей внук впервые вкусил от Святых Даров. Так подумав, я невольно вспомнил слова отца Михеля о «причастии наизнанку». Но таинство, как выяснилось, было еще в самом начале.

Мы уселись в круг под этим навесом, все четверо, и снова появилась чаша, из которой разлили в чаши поменьше. Я мысленно выбранился, но в чаше оказалось нечто другое (или то же, но в разведении) — гадкое, но переносимое. Опять все выпили, и трое моих товарищей занялись музицированием — госпожа Исабель (которой в этот миг совсем не подходило христианское имя) пела, колдун играл на глиняной свистульке, а третий подпевал и колотил в маленький барабан то кулаком, а то ладонью. Мне показали, что я должен хлопать в такт. Я подчинился, хотя ощущал себя полным дураком — разве что колпака с бубенчиками недоставало. Я думал уже, как бы уйти, не обидев моих наставников, но вдруг заметил — воистину, это нелегко объяснить даже на чистом немецком! — заметил, что предметы вокруг меня перестали быть, чем были, а превратились в нечто иное, хотя момента, в который совершалось превращение, я не помнил. И то же было с мною самим.

В начале радения я сидел, поджав ноги, как портной, на плетеной рогоже (таков их обычай везде, где я бывал), теперь же не чувствовал своих ног и локтей, а вместо рогожи передо мной и подо мной колебалась вода; волна догоняла волну и на гребнях сверкали солнечные искры. Я хотел протереть глаза, но не увидел своей руки и не мог понять, поднял я ее или нет. А в то же время я совершенно ясно видел и воду, и солнце, и небо в полосках облаков, какие бывают лишь над морем; и мысли не были мыслями сонного или пьяного, но я понимал все, что происходит, и говорил себе: так, колдовство началось. К тому же людям не снятся звуки, хотя в сон могут вплетаться звуки яви: услышав лошадиное ржание, спящий увидит лошадей. Тут все было наоборот: я слышал, как шумят волны, чувствовал запах моря, и даже мелкие брызги падали мне на лицо, но индейская музыка, и сами они, и шалаш — все пропало бесследно, и я беспрепятственно глядел в небо и летел вперед, на восток. Летел как стрела, выпущенная из лука, и не знал, куда меня направил неведомый стрелок, а хоть бы и увидел впереди страшную мишень, не смог бы остановиться или повернуть. Я порядком испугался, когда понял это, но вспомнил, что госпожа Исабель предостерегала меня от страха, и решил положиться на милость лучника, тетивы и ветра.

Потом движение волн замедлилось, одна поднялась к самым моим глазам, я увидел пену, медленно оседающую, золотистую от солнца, — пену в кружке с пивом. Полет закончился, я сидел за столом в том самом франкфуртском трактире, где некогда беседовал со студентами — и, уставясь на нарисованного оленя с золотым крестом меж рогов (вероятно, так же разинув рот, как и нарисованный святой), думал: добро, я в Германии, отсюда легче легкого попасть домой...

— Проклятье, Тефель, и еще раз проклятье, ни в чем на тебя нельзя положиться! Ничего не сделал, что должен был, только и сумел — обрюхатить дочку профессора!

На лавке рядом со мной сидел Генрих — с плеча свисает белый шелковый плащ, к берету приколот образок Иоанна Златоуста, кудри липнут к потному лбу, а довольная ухмылка явно противоречит словам.

— Чего это я не сделал? — огрызнулся я. Мне тоже было весело, пиво — Господи, пиво!.. — дышало ячменем и хмелем, и теперь, наконец-то, все стало хорошо и так, как должно.

— Не разобрался с моим наследством! — гаркнул Генрих. — Я тебе дом для чего завещал?

— Чтобы вам самому гостить в нем, нет? — вспомнил я давний разговор.

— Вот! — он наставительно покачал пальцем перед моим носом. — Вот именно! А ты как меня принял?!

— Никак...

— Вот! О чем тебе и твержу!.. Ну ладно. Я ведь, знаешь, теперь попрощаться с тобой должен. Опять и снова. Теперь — на всю вечность.

— Domine...

— Говори мне «ты», здесь уже можно, — Генрих усмехнулся. — Да, я умер. Наконец это случилось. И вот еще что, Тефель, — мне следовало тебя отблагодарить. Не люблю быть в долгу у хороших людей — занимать без отдачи надо у скверных...

— Брось ерунду молоть! — после таких слов «ты» далось мне без труда. — Это я у тебя в долгу, и в долгу останусь...

— Я еще не договорил, — сварливо перебил он, и я привычно заткнулся. — Кое-что доброе я для тебя — для вас обоих сделал. Хауф подох, и я к этому руку приложил.

— Хауф? Он пытался вредить ей?..

— Не бойся, сейчас сам все узнаешь. Поцелуй ее в щечку — мне так и не довелось. Прощай, Кристоф, я... ты, парень... А, ладно. Берет сними, дуралей!

Учитель сдернул с меня берет, сунул мне в руку и обернулся.

В проеме двери кто-то стоял. Женщина в черном платке прислонилась плечом к косяку, кажется, она плакала, однако худое лицо было твердым и строгим...

Я вскочил на ноги, но трактир уже переставал быть трактиром, стены и столы обнаруживали прорехи, как драная занавесь на ветру, и сквозь них виделось некое движение, темнота и огонек свечи...

Что сказать об этом? Я увидел тебя, мое сокровище, увидел нашего сына. Я говорил с тобой. О словах умолчу, предавать это бумаге нет желания и сил. Во всем этом плохо одно: я так и не узнал главного, а именно, правдиво ли это видение? Или хотя бы (сформулируем точнее) верю ли я ему?

Любой богослов вам скажет, что обманные видения и ложные надежды — исконный дьявольский трюк. Легко ли обмануть смертного, если не верит даже тому, что видят его собственные очи, и не уповает даже на то, что твердо обещано? Нелегко, но такой человек должен обманывать себя сам или же умереть.

Мария. Пусть я не верю видениям и снам. Но если это видение неправдиво, мне незачем возвращаться. Ибо меня спасет только одно: чтобы оно было правдой.

Затем я, должно быть, впал в забытье, потому что конца видения не запомнил. Теперь расскажу о том, какой подарок мне поднесла явь.

Совсем другое лицо я увидел, очнувшись. Не госпожа Исабель и никто из индейцев. Флягу у моих губ, несомненно, держала рука европейца, хоть и был он обожжен солнцем, как я сам. Это был испанец преклонных лет, монах — я разглядел тонзуру и седые волосы на висках. Тихий, но внятный голос:

— Рад видеть, что вы пришли в себя, досточтимый. Вы немец?

Говорить было трудно, но поднять голову для кивка еще труднее, и я сказал «да». Теперь я снова ощущал свое тело — и не особенно радовался тому, что очнулся живым.

Он говорил по-латыни; я оценил и безупречность языка, и вежливую замену привычного для них обращения «сын мой». И верно, иной лютеранин, — даже умирая от жажды и колдовских чар на обратной стороне Земли, — мог бы посоветовать проклятому паписту не набиваться в отцы к честным людям. Следовательно, он узнал во мне лютеранина?

— Где та женщина? — спросил я его. — И другие, что были здесь?

— Убежали, когда я подъехал.

— Давно?

— С час назад.

Здесь я окончательно понял, что очнулся напрасно. Прийти в себя на руках у испанского монаха — а кем может быть монах в этих землях, как не инквизитором или помощником инквизитора?! На вид он добрый человек, но это ничего не значит — и мой приятель Хельмут, быть может, мил и приятен для того, кто не видал его во время допроса. К тому времени я уже довольно наслушался рассказов о том, как инквизиция Нового Света при удобных случаях расправляется с лютеранами: немцы и фламандцы гниют в застенках и орут под плетьми точно так же, как испанцы и индейцы, власти же и милости нашего губернатора не хватает, чтобы отстоять всех, — к тому же он и сам католик. Воистину, не говори, что худшее с тобой уже случилось, непременно получишь добавки...

Я завел глаза под лоб и представился потерявшим сознание. Надо было придумать, что и как соврать. Знает ли он, что здесь происходило до его прихода? Если знает, то догадался ли, что я пришел сюда по доброй воле, или, может, он считает меня пленником, жертвой колдовства? Если же, дай Господи, он уверится во втором, тогда что станет делать со мной? Едва ли поможет и отпустит восвояси... Попытается доказать мою вину и подвести под процесс? Станет допытываться о целях нашей экспедиции? Или просто пошлет на костер в согласии с тезисом «всякий немец — проклятый лютеранин»?

Старик улыбнулся так, будто понял, что я притворяюсь.

— Вы можете встать? Если нет, я позову слуг, чтобы они перенесли вас.

Держась за плечо моего спасителя, я спустился с помоста. Монах отпоил меня водой и пригласил разделить с ним трапезу. Есть не хотелось, но отказаться я не мог и взял кусок хлеба. Вокруг было полным-полно испанцев; пока я валялся без памяти, здесь разбили лагерь. Невдалеке солдаты устраивали костер. Сколь ни диковинна здешняя флора, но, засыхая, диковинные растения так же превращаются в сучья и хворост, как немецкие ели и орешник. Куча хвороста была уже достаточно велика, чтобы в центре поместился я.

Он назвался отцом Иосифом, миссионером, а услышав мое имя, сразу же спросил: «Не вы ли тот врач из экспедиции Вельзеров, который в Севилье болел лихорадкой и выздоровел?» Я подтвердил, что я и в самом деле тот врач.

— Мне писал о вас брат Георгий. Скажите, Христофор, верно ли я угадал: вы католик?

Я ждал другого вопроса: лютеранин ли я. Конечно, быть лютеранином сейчас для меня не слишком выгодно, но почему он так уверенно спрашивает? Самое большее, что мог обо мне написать монах из Севильи, — что я не так глубоко погряз в ереси, как другие немцы. И чем я непохож на доброго приверженца евангельской истины, хотел бы знать? Понятное дело, штаны со сквозными прорехами, которых портной не прорезал, изорванные и грязные чулки и такая же рубаха выглядят непристойно и ничуть не лучше, чем у вшивых испанских солдат, но отвращение к католической вере в моем сердце стало гораздо сильней за те месяцы, что я провел в Новом Свете.

Или же он этим вопросом подсказывает мне верный, спасительный ответ? Я знал, как это бывает на допросах, когда алмазное сердце искателя правды вдруг на мгновение размягчается и он хочет помочь подследственному. Но сейчас мне казалось, что старик хочет услышать правду настоящую, в смысле философском, а не инквизиторском. Более того, мне почему-то захотелось сказать ему эту правду — так же остро, как хочется выругаться, когда прищемишь палец. Я забыл и о своем намерении врать, и о корабельных мессах, и о том, как в Севилье нахваливал римского папу перед братом Георгием:

— Прошу простить, досточтимый, если разочарую или задену вас, но я не католик.

Он помолчал и затем сказал:

— Извините и вы меня, если вторгаюсь в сокровенное. Но пока вы были в забытьи, я невольно слышал ваши слова...

— Что же я говорил?

— Вы, насколько я мог понять, взывали к Пречистой Деве, каялись перед Ней и рвались к Ней всем сердцем. И подобное же писал о вас брат Георгий. Мне неведомо, как в ваших землях, но у нас не принято стыдиться любви к Ней, мы, напротив, полагаем это чувство самым возвышенным и благочестивым, ибо Она — заступница людей перед Сыном. Откройтесь мне, Христофор, вам не будет вреда.

— Я... — тут я прикусил язык, потому что понял, чего ради один испанец не отходил от меня в заразном доме, а другой теперь спасал от дикарской отравы. Имя, которое я повторял в болезненном сне в тот раз и теперь; которое одинаково звучит по-немецки и по-латыни; которое дают при крещении сиротам, ибо оно первым приходит на ум.

А что будет теперь, если отвечу как он ожидает? Мол, тайный католик, слишком привык к сугубой скрытности, ибо иначе в Виттенберге было невозможно... Я взглянул на него: глаза у монаха были большие и темные, веки набрякли от жары. Эх, горе мне, тогда, в Севилье, выбрал плохое время для вранья, а сейчас — не менее плохое для правды.

— Я не призывал Пречистую Деву. Я звал мою жену, ее имя Мария.

— Вы оставили дома жену?

— Оставил. — «Не своей волей, и в ожидании ребенка, который, вероятно, теперь появился на свет» — добавил я про себя, но вслух не сказал, ибо не собирался вызывать в нем жалость, если он жалостлив, и болтать лишнее, если он хитер.

— И вы испробовали на себе это снадобье, — отец Иосиф поднял с земли деревянную чашку и соскреб пальцем с ее дна разваренный стебелек, — ими называемое «айяуаска»...

— Да, но причина в том, что я врач, и понял их так, будто речь идет о лечебном препарате. Я не мог полагать... именно такого воздействия, я видел своими глазами очищающий эффект, но не думал, что окажусь в таком печальном положении.

— И я не думал, — с усмешкой сказал он и взглянул мне в глаза, — когда решался его отведать.

Слов у меня не нашлось. Миссионер, который делит с индейцами напиток их богов, вместо того чтобы причащать их телом Христовым... Что взять с меня, я всю жизнь был непутевым и, вероятно, дурным христианином не только с Хельмутовой точки зрения. Но этот монах, такой благообразный при всех очевидных следах лишений и трудного пути — он мог оказаться инквизитором, но нимало не походил на католических обскурантов или на тех прытких падре, что принимают исповеди у индеанок в темных клетушках после полуночи. Этот человек в своей вере был честен и в науках усерден. Разум мой отказывался представить отца Иосифа хлопающим в лад индейскому барабану.

— Врач должен знать недуги, которые лечит, — заметил монах, как бы соглашаясь со мной. — Вам нет нужды меня бояться — я не инквизитор, а миссионер. Я не спрошу вас даже, для чего вы это сделали, но спрошу о другом. Верно ли, что в эту экспедицию вы попали заботами Хельмута Хауфа из Виттенберга?

— Совершенно верно, — я растерялся настолько, что врать более не помышлял. — Но как вы...

— Прав ли я, предполагая, что вы отправились в Новый Свет не по своей, но по его воле?

— И это так.

— Я не спрошу вас, чем вы снискали его немилость. Для меня довольно простого правила логики о друзьях и врагах. — Он значительно взглянул на меня.

— Вы враг ему?

— Слуга Божий не должен питать вражду к людям. Но мне приходилось работать с ним вместе по ходу процессов о колдовстве. Как многие члены нашего ордена, я в свое время предложил свои скромные способности Трибуналу. Он также. С тех пор я сменил поприще. Он переменил веру, но остался инквизитором, пусть у вас это называется иначе. Я всего лишь монах и не имею даже докторской степени, но, сдается мне, борьбу с силами ада иным надлежит начинать с собственной души.

Я не осмелился комментировать эти признания. Но подписался бы под каждым словом. Дружище Хельмут никогда не принадлежал к тем умалишенным, которые испытывают сладостный трепет, подвергая людей немыслимым пыткам, не был он также истериком, способным видеть наяву демонские образы в каждом невинном предмете. Он был всего-навсего властолюбцем и корыстолюбцем, заключившим договор с дьяволом в простейшей форме, которая не требует магических знаков и кровавых подписей, но лишь мысленного согласия — словом, обыкновенным человеком, каких немало в Священной Империи.

Отец Иосиф меж тем продолжал:

— Правильно ли мое предположение, что ваше возвращение в Германию причинило бы ему сильную досаду?

— Правильно. Но именно потому он сделал все, чтобы я не вернулся.

— Я понимаю, — отец Иосиф покивал головой. — Он человек влиятельный и жестокий...

— Был.

— Как вы сказали? — монах живо поднял голову.

Я смутился глупого слова, которое случайно вырвалось.

— Мне почудилось, вы... Я хотел спросить: нет ли у вас известий, что господин Хауф скончался?

— Нет, — он покачал головой. — А у вас такие сведения есть?

— Нет, и у меня нет. Простите, вышла ошибка, мы с вами не поняли друг друга.

— Что ж, оставим это. — Отец Иосиф зачем-то снова заглянул в деревянную чашку. — Но, как бы то ни было, вы хотите вернуться.

— Досточтимый... отче... — Я приложил руку ко рту — губы задергались, я боялся, что не совладаю с собой. — Хотел бы. Но мне некуда бежать. Отсюда я не доберусь до моря.

— Когда вы вернетесь, — задумчиво сказал он, как бы не слышав моих слов, — ваше настроение может перемениться. Вы много претерпели из-за него... В вашем отряде кто-нибудь знает, куда вы отправились?

— Только госпожа Исабель.

— Кто она?

Я объяснил.

— Нет, я разумею — из ваших соотечественников?

— Никто не знает.

— Хорошо. Вас сочтут пропавшим без вести. И как бы то ни было, иначе я поступить не могу, и по закону и по совести... да, именно так. Брат Петр, подойдите ко мне.

Мышевидный секретарь приблизился. Мне подали знак подняться на ноги, отец Иосиф заговорил совсем иначе, холодно и сухо:

— Вот видите, брате, до чего это печально, когда человек, от природы наделенный умом и не чуждый учености, сердцем склоняется к мерзейшей ереси, нелепой и отвратительной.

— Вы подразумеваете ересь Лютера?

— Именно ее. Я не говорю о германском простонародье, простецы всюду одинаковы — глупы, падки на лесть и обман и готовы следовать за любым, кто потворствует их темным прихотям. Но взгляните, брате, на этого человека. Доктор медицины, бывший профессор университета, и он — поклонник этого чудовища, одержимого бесами!

— Нет слов, до чего это возмутительно, отче.

— Возмутительно и печально, сказал бы я. Не вижу причин отступать для него от правил, хотя бы он был и приятнейшим человеком. Долг наш — способствовать его скорейшей высылке из заморских земель Испании и отправке в Севилью.

— С публичным покаянием и конфискацией всей его собственности, — полувопросительно добавил секретарь.

— Если только у него обнаружится какая-нибудь собственность, — но непохоже, однако, чтобы приверженность ересиарху его обогатила. Что до покаяния, это можно будет устроить через месяц, в Картахене. Коль скоро отряд все равно туда направляется, мы просто-напросто возьмем этого несчастного под нашу руку...

Отец Иосиф продолжал говорить, рассказывая секретарю о каком-то ювелире из Богемии, мерзком еретике, с позором выдворенном из Новой Испании, и о том, что эдикты должны неукоснительно соблюдаться, и провинция Венесуэла — это одно, провинция же Перу — совсем другое... Я стоял столбом, внезапно позабыв латынь, будто розгами битый мальчишка, напрасно старался уразуметь, что значит «через месяц в Картахене» и «скорейшая отправка в Севилью» — и не мог понять, а понял только, что проклятущее индейское зелье опять начало действовать: камень, в который я уперся глазами, поплыл, будто масло на жаре, листва под солнцем зазмеилась языками зеленого пламени, и я вот-вот снова полечу, как последний окаянный колдун, прямо на виду у всех этих монахов с бритыми темечками — и тогда я рухнул на колени и руками уперся в землю...

— Преклоняюсь перед вами, отче, — жужжал еле слышно голос секретаря надо мной. — Столь мягкий приговор — ведь он должен понимать, что достоин костра! — и столь сильное действие! Еретик повалился наземь, как если бы воочию узрел адское пламя! Или, быть может, мне не все ведомо?

— Все ведомо только Господу, брате, — отвечал мой спаситель.

Далее я не слушал, подсчитывая месяцы, недели и дни сухопутного и морского пути... Только этим я и занят с тех пор — сидя на муле, плывя в лодке, и на привале у костра, когда черчу эти строки, и просыпаясь и засыпая. Не ведаю, вернусь я или нет. Но благослови, Господи, отца Иосифа, даже если мои упования не сбудутся.

На третий же день мне удалось подслушать, что испанцы ищут моих спутников — по их следам послан отряд. Чего и следовало ожидать: колдун Фауст, величайший астролог Германии, все верно угадал относительно печальной судьбы немцев в Новом Свете, как и относительно моей везучести. Опять и снова, вспомнил я свое видение. Domine, как мне благодарить вас?..

А еще через день я проснулся на заре и увидел такое, от чего мгновенно потерял сон. В отдалении от спящих сидели на земле отец Иосиф и — я почти уверен в этом, хотя не разглядел лица — госпожа Исабель. Я не слышал их разговора, да, быть может, они сидели молча. Но по движениям рук мне показалось, что миссионер перебирает четки, а старая дама все возится со своим диковинным рукоделием...

### Глава 13.

Янка уехала, и теперь ночами недосыпала я сама. Отчего так страдают младенцы, у которых и зубки-то еще не режутся, — то желудочными хворями, то истериками и судорогами, — по этому поводу современная медицина предлагает множество теорий, а лечение одно: время, терпение и ласка.

Я была убеждена, что уж у меня-то любви достанет, что бы ни случилось, ведь я так любила сына еще до того, как он появился на свет! Тем совестней было злиться на него. Матери и няньки это знают: за окном брезжит рассвет, сладкое дитятко наконец-то задремлет в колыбели, смежив прекрасные ресницы, затем выждет ровно столько времени, чтобы ты успела забраться в свою кровать, — и снова заворочается, а потом и завопит! Вскакиваешь, бежишь, бормочешь сквозь зубы: «Чума такая, прости Господи», — и думаешь со стыдом, что если бы кто из знакомых людей сейчас увидел злобу на твоем лице, то, верно, удивился бы, как ловко ты притворяешься добродетельной матерью. И так стыдно мне было уподобляться покойной тетушке, которая на людях меня ласкала, а в доме шпыняла, что скоро я перестала чваниться своей великой любовью к сыну. А затем и легче стало — притерпелась как-то.

Господин Таубе остался доволен моей работой и дал следующий заказ, теперь уже для пациента. Заплатить обещал неплохо, и я трудилась как одержимая. Тогда же он спросил меня, не смогу ли я обучить своей методе одного или двух помощников из простых, но только без значений углов и простаферетических расчетов. Господь надоумил меня ответить, что помощников я найму сама, когда придет в этом нужда, и по тому, как горячо стал поддакивать доктор, я поняла, что ответ был единственно разумным, и иного, более выгодного для себя, он и не ждал.

В самом деле, почему бы наследнице Хондорфа не завести свою мастерскую? Нанимают ведь люди и с небольшим достатком ткачей и прядильщиц, чтобы продавать купцам ткани! Или мастерскую, где делают стекла для глаз, нужно будет считать заведением наподобие аптеки? Впрочем, я порешила, что со своей сословной принадлежностью разберусь позднее, когда придет время, а пока мое дело — шуршать стеклом о песок и выверять кривизну.

Должно быть, оттого, что спала я хоть и урывками, три часа да еще три, но крепко — я почти не видела снов. Потому меня поразил длинный странный сон вскоре после Янкиного отъезда, подробный и ясный, будто прочитанный в книге. Нам с сыном выпала тяжелая ночь, и я заснула сидя на полу у колыбели. И приснилось мне, будто в дверях стоит Кристоф. Я узнала его сейчас же, хотя был он сам на себя не похож. Снился он мне молодым, и русые волосы были не подстрижены под гребенку, но отпущены до плеч, как носили юноши в моем детстве, и челка ровно подрезана, и одет он в тогдашний дорожный костюм, на плечах короткий плащ и в руке скомканный берет. Я не удивилась, но безмерно обрадовалась и немного смутилась: теперь, когда он молодой, не покажусь ли я ему старой, да еще с дитем на руках? Он встряхнул головой, отбрасывая волосы назад, улыбнулся и сказал: «Мария, жизнь моя, ну наконец-то я тебя нашел!»

«Где же ты был?»

«В Новом Свете».

«А у нас сын».

«Я вижу».

Он поднял голову, чтобы заглянуть в колыбель. Потом, проснувшись, я удивилась: почему ни он не подошел ко мне, ни я к нему? — и мне подумалось, что во сне между нами был бурный и широкий ручей, или, может быть, пропасть, хотя комната оставалась той же самой. То ли еще бывает в сновидениях!

«Все у тебя хорошо?»

«Все хорошо».

«Дядюшка не являлся?»

«Нет».

«Ага, значит, все идет как должно. А Хауф не причинил тебе зла?»

«Он мертв».

«О, вот как? Не я о нем заплачу, пусть черти его заберут. Он говорил с тобой обо мне?»

«Говорил. Я не поверила ему. Родной мой, я обо всем догадалась».

«Мария, сердце мое. Так ты меня еще любишь хоть немного?»

«Люблю». — Я заплакала во сне и боялась от этого проснуться.

«Верь мне, пожалуйста, верь. Я не своей волей ушел от вас. Я вернусь, как только смогу. Мария, ты веришь?»

«Верю, конечно верю».

Но говоря это, я уже лгала, ибо теперь понимала, что вижу чудесный сон и говорю с видением, а значит, полагаться на его слова не могу. И все же говорила, что верю, — так любящие жены отвечают беспутным мужьям, когда те клянутся в верности.

Вот все, что я запомнила, а разбудило меня хныканье сына. Кто посылает такие сны, ангелы-хранители или бесы?.. Могла ли я верить? Всякий, кто пишет о природе сна, отмечает, что люди часто видят то, чего страстно желают наяву или, напротив, чего опасаются. И в то же время я была счастлива, словно получила письмо, и перебирала в уме все подробности нашей встречи.

— Не к лицу тебе очки, — прокаркал голос за спиной. От испуга я выронила стекло.

— Ты похожа на собаку, которая залезла под тачку и просунула нос между колесами, — как ни в чем ни бывало продолжал он. — А вот надеть их на другие носы — неплохая мысль, вынужден признать. Ты обыграла меня, Мария.

Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова, ни даже закричать. Это было уж чересчур.

— Ты обыграла меня. Я не сомневался, что пройдет месяц, от силы два, и ты будешь должна прибегнуть к моей помощи. Однако ты выкрутилась так ловко, что я сам не смог бы лучше!.. Эй, что случилось?

Я не могла оторвать от него глаз. Исчадие преисподней, получеловек и полудракон, покрытый серой тусклой чешуей, плоское рыло с узкой беззубой пастью, которая шевелилась, как человеческие губы, тварь без какой-либо одежды, прикрывающей чресла... Тут мне пришло на ум, что в дальней комнате спит Иоганнес под присмотром Труды, и оцепенение спало. Ничего не было под рукой, но я сдернула покрывало со скамьи и замахнулась им, как на грязную кошку:

— Убирайся, ты, дрянь! Пошел вон!

Я нисколько не задумывалась о том, с какой стати адская тварь должна меня послушаться. Мне было довольно, что ЭТО не смеет находиться поблизости от моего сына. И тварь в самом деле — я хорошо это помню — поднялась со стула и отступила.

— Пошел! Ну!

Чешуйчатые губы усмехнулись.

— Ох ты, а я и не сразу понял, стою и гадаю: чем прогневил... Сними очки, дура. Сними, говорю, хоть ради твоей любознательности!

Я подняла очки на лоб.

Мой старый приятель по прозвищу Дядюшка, немолодой смуглый господин, одетый богато, хотя и несколько старомодно, глядел на меня, опершись локтем на спинку стула и укоризненно покачивал головой.

Снова взглянула сквозь стекла. Адская тварь безобразно скривила пасть.

— Ну конечно, очки. Стекло из мастерской твоего папеньки, одаренного всяческими способностями. Как ты догадалась их взять с собой?

— Никак не догадалась, — глупо ответила я. Нет, сниму очки. Лучше лживый морок, чем неприглядная истина.

— Ну ясно, ясно. Делаем наобум, а выходит хитрость — это у вас семейное. О чем бишь я говорил? Да, что недооценил тебя. Воистину так. Ты будешь со мной разговаривать? Ни о чем не хочешь спросить?

— Где Кристоф?

— Бог его знает. Я не видал его без малого год и видеть не желаю.

— Что было, когда вы встретились?

— Он победил меня. А я победил его.

— Что это значит?

— Он отнял у меня залог твоего отца и ничего не дал взамен. Ничего не дал, я говорю, можешь мне верить! Но надо тебе знать, что я, если уж падаю, даром не встаю. Я отомстил ему.

— Каким образом?

— Предал его в руки врага. Думаю, ты знаешь об этом кое-что.

— Хауф?

— Да. Сколько веревочке ни виться...

— Ты рассказал ему, что Кристоф спас моего отца, — я не спрашивала, а утверждала.

— Рассказал.

Он еще ухмылялся!

— А хитер твой батюшка, хитер! Как провел меня! И в тот раз, и в другой, теперь. Так искренне я горевал, носил траур, а он надо мной посмеялся — ты знаешь и об этом. Ну, хоть за тот раз я сквитался, не с ним, так с твоим супругом, не сам, так через господина Хауфа. Хельмуту, право слово, тогда пришлось горше, чем мне, так уж он не упустил случая.

Он засмеялся, а мое сердце облилось кровью. Нет же, плакать не буду.

— Так чего же ты хочешь от меня — после этого?

Нечистый с удобством развалился на жесткой скамье и взглянул на меня в упор.

— Ничего, как и прежде. Как и прежде — только узнать, не хочешь ли ты чего-нибудь от меня. Иного, такого, чего я не предложил бы ни девице, ни женщине Марии, — он особенно выделил последние слова..

— Кто ж я, по твоему? Пусть огорчу тебя, — я улыбнулась, как улыбнулся бы мой муж (только не плакать), — но мужчины из меня не получилось год назад, не получится и впредь!

— Ты не женщина, но ты и не мужчина. Ты нашего десятка.

— Демон?

— Дух. Ты не дочь земли. Да, не усмехайся, Марихен, ты носишь очки и нянчишь своего сына, но ты не человек. Такие иногда родятся среди вас. Разве ты не доказываешь каждым своим словом и делом, что тебе не нужен никто? Ты можешь идти своим путем без учителя, без друзей, без мужа и без ребенка тоже, хоть ты будешь кричать на меня и утверждать обратное. Потому тебе и отвратительны всякая бескорыстная помощь и привязанность, что твое существо отвергает цепи, которые приковывают тебя к миру, — из чего бы они ни были сделаны. Я был неправ в прошлый раз. Ты не горда, ты просто одинока по природе своей. Гораздо более одинока, чем любой младенец, брошенный на чужом крылечке. Этим ты похожа на меня и на всех подобных мне. Я больше не предложу тебе помощи, я предложу тебе силу.

— Какого рода силу?

— Просто — силу, — Дядюшка обезоруживающе улыбнулся. — Силу, чтобы делать, что сочтешь нужным. Ни приказов, ни советов, ни ученичества, ни иной зависимости — просто силу. Как ею распорядиться, решишь сама. Ибо я вижу, что сила тебе пригодится.

Все это начинало надоедать.

— Ты полагаешь, мой одинокий дух скорее примет нечто из твоих рук, чем от людей? Из рук предателя?.. — Проклятого и трижды проклятого, хотела я сказать, но горло перехватило.

— Мария, Мария, — он укоризненно покачал головой. — Если б не я, встретилась бы ты с Вагнером? Родила бы ему ребеночка? Говорил ли я тебе, что и твой батюшка всегда и во всем винил черта, без разницы, потворствовал ли я его желаниям или поступал наперекор? Ну да ладно, я не о том сейчас. Оставь на мгновение обиды и послушай меня.

Дядюшка нагнулся вперед и уперся локтями в колени.

— Я сам оставил обиды, ибо не хочу, чтобы род Фауста прервался. То, что демонам ведомо будущее, для тебя новость?

— Если это так, демоны ловко притворяются несведущими.

— Ты права, ты права, — он добродушно рассмеялся. — Мы знаем не все и не о каждом, как не можем знать о каждом из сотен тысяч обитателей земли и в настоящем. Не о каждом, но обо всех знать нехитро.

— Обо всех?

— Ну вот, к слову, обо всех немцах... Костры. Костры, Мария. На них женщины — и мужчины тоже, но женщин больше. Молодые и старые, красавицы и дурнушки, простолюдинки и княжны, католички и лютеранки, полоумные дурочки и знающие три языка образованные девы — все будут названы ведьмами. Нынешние костры померкнут перед теми, которые загорятся в твои поздние лета, как меркнет свечка перед пожаром! На смену бедняге Хельмуту придут сотни, один усердней другого! Вашей сестры сгинет столько, сколько не на всякой войне гибнет мужчин — впрочем, о войнах не буду... Одни будут винить остывание солнца и неурожаи, что озлобят людей, другие — раздоры, вызванные верой, но ясно одно: не ты будешь среди тех, кто вне подозрений. Одинокая, упрямая, умная, имеющая деньги, обожающая единственного сына — вот сколько слабых мест! Сейчас довольно доноса от соседки, чтобы ты отправилась в застенок, тогда хватит недоброго слова, брошенного мимоходом... Ты не расспрашивала своего мужа о том, каково там? Знаешь, что такое кресло ведьмы? Ведьмина колыбель? Что такое железный рак? Знаешь, как женщины теряют разум от боли и наговаривают на собственных детей?

— Не расспрашивала. Надеялась узнать все это от тебя, — бросила я. Девчонка ли я ему, чтобы он меня запугивал! Но что скрывать, речения о будущем имеют странную власть, все равно, говорит ли хитроумный демон или простак, которому после третьей кружки пришла охота судить о помыслах императора и королей. Мне стало страшно, и Дядюшка, разумеется, это заметил.

— Не бойся, дитя мое, ибо я не затем говорю, чтобы ввергать тебя в отчаяние, — сказал он по-отечески увещевающе (как никогда не говорил отец, тут же подумала я). — Есть нечто потешное во всей этой истории: гибнуть тысячами будут невинные и слабые, а на самом деле обладающие силой — спасутся. Я не надеюсь, что ты лишишь грудного молока сварливую соседку или вызовешь родимчик у ее ребенка. Даже деньги ты, выученица своей тетушки, возьмешь лишь те, что заработаешь своим трудом или получишь согласно закону. Да будет так! — Лжет тот, кто утверждает, будто мы только и ищем, как ввергнуть человека в грех, все равно в какой. Вот этой сущности, обладающей разумом, зови ее демоном или не зови, — он приложил ладонь к груди, — от тебя, Мария из Франкфурта, надобно только одно: живи, не погибни преждевременно из-за чужой злобы и собственной слепоты. Живи, шлифуй свои стекла, береги внука моего приятеля... Ради сына — примешь подарок от презренной твари?

Он меня растрогал, пусть на мгновение.

— Что за подарок?

— Просто снова взгляни в мое зеркало. Позаимствуй у него пытливый взгляд. Он пригодится тебе, чтобы вовремя распознать доносчика, скрыться, уехать. Чтобы знать о людях и вещах чуть больше... Ради сына, Мария, что ты сделаешь ради сына? Может ли мать хуже предать свое чадо, чем собственной безвременной смертью?

Он говорил, а сам уже протягивал мне зеркало. То самое зеркало, знакомое по «Рогам и Кресту». То, в котором видели себя сперва Мария с жемчугом на челе, а потом юный Генрих... «И вы гляделись в это зеркало?! Но, простите меня, фройлейн, — с какой целью вы отважились на подобное?»

— Чем таким обладает мое отражение, чего нет у меня?

— Верный вопрос! По правде говоря, я не даю тебе ничего такого, чего бы ты уже не имела.

И тогда я взяла в руки очки и поднесла их к глазам.

— Благодарю вас, Дядюшка. Того, что я имею, с меня довольно.

В тот же миг его не стало. Исчез, как исчезает лопнувший пузырь или вспышка пламени. Оставалось только гадать, был ли этот разговор или он пригрезился мне наяву, как бывает во время однообразной работы.

А ночью, в темноте, я проснулась и обмерла от ужаса. Что я сказала ему, дура?! «Того, что я имею, с меня довольно» — не сбудется ли теперь по моему слову? Что если ад или небеса услышали меня, и Кристоф никогда не вернется?..

Ни лучика света не проникало сквозь ставни, я была как в гробу под землей. Янка далеко, отец мертв, и у меня впереди долгие, долгие годы смерти. И я то плакала и скрипела зубами, словно Фауст в аду, то замирала и прислушивалась к безмятежному дыханию сына.

### Глава 14.

— ...А Вагнер что же теперь?

— А Вагнер — он, паренек, уплыл в Индийские Земли. За золотом.

— Не уплыл, а улетел.

— Эй, ему не подливай больше! Как это — улетел, ты, пьянь?

— Бабу свою поучи пить! Улетел обыкновенно, на спине у своего черта. А черту — ему через море перелететь и обратно вернуться, что тебе во двор сходить.

— Не, Клаус, черту проще...

— Но ты мне вот что скажи. Демон — он ведь бесплотный дух, верно я говорю? Ну так как же на нем можно летать?

— А он перекидывается в животное. То бишь в птицу. В орла или в этого... в грифона, или...

— В петуха, — подсказал я.

— А что ты ухмыляешься?! И в петуха! В большого, во такого...

По возвращении в Виттенберг я сперва осторожничал, пока не убедился, что меня не узнают даже иные из моих пациентов. Этому самому Клаусу я как-то вправил грыжу. С одной стороны, это сулило безопасность, а с другой — я боялся думать о том, как предстану пред твои очи. Лицо, обожженное солнцем, не высветлила и неделя немецких дождей, морщин прибавилось. Ты брала себе в мужья человека на пороге старости, но что ты скажешь старику? Жалости в твоих глазах я боялся паче омерзения, завидев виттенбергские колокольни, готов был придержать коня, — и совершенно напрасно.

В городе и предместьях говорили примерно следующее. Чернокнижника Фауста, как это известно и малому ребенку, растерзал его дьявол, вышедший из повиновения, — предал ужасной смерти, вырвав несчастному грешнику внутренности из тела и глаза из орбит, а голову забросил в помойную яму. (Подробности расправы отличались у разных повествователей, и все же я мог видеть, как из раствора болтовни кристаллизуется народное мнение, сестра самой истины). Свой дом, несметные богатства, колдовские книги и все прочие приспособления, необходимые нигроманту, покойник завещал некоему Кристофу Вагнеру, бывшему своему ученику.

О помянутом Вагнере толковали различно. Из ученых людей (которые также иногда заходят в трактиры, даже и в Виттенберге) одни говорили, что бедняга с самой ранней юности был простоват и глуповат, звезд с неба не хватал и, будучи поглощен научными штудиями, а впоследствии медицинской практикой, один во всем городе не понимал толком, чем занят его учитель; когда же стряслась ужасная кончина последнего, был так ошарашен, что слег в лихорадке, а потом бежал неизвестно куда. Другие уверяли, что Вагнер все понимал как нельзя лучше, с самой ранней юности был безбожником и сукиным сыном и усердным учеником Фауста не в одних медицине и химии, да только колдовство ему не давалось и наследство пошло не впрок, отчего он и сгинул. Народное мнение за Вагнера заступалось: вовсе не был он бездарным учеником, но во многом даже превзошел наставника, и отнюдь не бежал, но, подобно Фаусту, отправился странствовать. Глядишь, послужит князьям и королям, преумножит богатства, оставленные учителем. В подкрепление этой версии приводили неопровержимый факт: Вагнера многие видели с обезьяной на плече, и эта обезьяна есть не кто иной как злой дух, принявший облик животного. Всем известно, что Фауст обращал своего прислужника в черного пса, так обезьяна — она даже удобнее: и за пазуху спрятать можно, и за течными суками не бегает...

После кончины Фауста и исчезновения Вагнера в Сером Доме осталась женщина или даже две женщины. Тут опять начинался бред. В Сером Доме жила Елена Греческая, чей дух вызвал и облек плотью покойный чернокнижник, желая предаться разврату с самой прекрасной женщиной, какая рождалась на свет, и Елена эта была беременна от Фауста. Новому Гомеру возражали: красавица Елена, точно, в доме жила и говорила по-гречески, но беременна не была, потому что дух забеременеть от смертного не может. Ребенка ждала супруга Вагнера, который, однако, ее злодейски бросил на произвол судьбы. Все не так, возражали третьи, Вагнер женат не был, да и не могут чернокнижники жениться, спроси кого хочешь, а женщина, жившая в Сером Доме и, точно, называвшая себя госпожой Вагнер, на самом деле его золовка...

Но как бы то ни было, волхование в Сером Доме продолжалось, и досточтимый господин Хауф возжелал это прекратить. Он вошел в этот дом полный благого рвения, а вынесли оттуда хладный труп. Ведьмы, обитавшие в доме, кем бы они ни были, напустили на него демонов, а сами скрылись.

«Скрылись» — вот самое радостное во всей истории. И я не мог не думать: если правдой оказалось это, может, правда и все остальное, что мне приснилось? Но тогда что значили слова доминуса, что «он к этому руку приложил»? Не иначе, в Сером Доме отыскалось нечто такое, что дорогого Хельмута на месте хватил удар? Мария, ведь не могла же ты, в самом деле... Или могла? Или я плохо знаю мою любимую? Ну что ж, тогда ты сделала лишь то, что хотел и чего не сумел сделать я.

На дорожке за оградой росла высокая, нетоптанная трава, и былинки пробивались в щели между плитами на террасе. Дверь была открыта, из прихожей тянуло чем-то сладковатым. Мне показалось, мертвечиной — вероятно, от дурных предчувствий. Но на дверном косяке, прямо по полированному дереву, были вырезаны пять латинских слов, одно под другим: «Не тревожься, навести меня. Магнус».

Подпись я понял сразу: дурацкое прозвище, которое носят соименники Альберта Великого во всем христианском мире, не миновало и Альберто Тоцци. Глуп я был, что сразу не пошел к нему. Я затворил дверь и спустился в сад.

Минна, дочка Альберто, унаследовала от отца только черные глаза и форму пальцев, а личико и тонкие светлые волосы были самые немецкие. Меня она хорошо знала, не как врача — болела редко, а как папиного друга. Тем неприятней было, когда эта девочка, игравшая на заднем дворе, взглянула в мою сторону и опрометью побежала в дом. Можешь больше не обманываться, Вагнер, путешествие не пошло тебе на пользу.

Но едва я ступил на порог, все стало на свои места: Альберто сбежал мне навстречу (Клара поспешила убраться с его пути, как пешеход от мчащейся кареты), схватил меня вместе с моим мешком в охапку и принялся поздравлять с благополучным прибытием, с рождением сына, с избавлением от всех опасностей, бранить за то, что не сказался ему, Альберто, — все это, по обыкновению, подряд и весьма экспрессивно. Клара меж тем полушепотом выговаривала дочери за дикость и неучтивость.

Альберто сразу сказал, что я переночую у него и ни одна душа об этом не узнает, завтра же мне придется покинуть город. Клара отослала всех слуг и сама собрала на стол. Увидев перед собой свиной окорок и стакан вина с родины Альберто — отказываться было бы кощунством, даже такому записному трезвеннику, как я! кто не пил этого вина, не поймет, — я впервые подумал, что, кажется, мое странствие подошло к концу. Я был в доме друзей — не в трактире, не на корабле, не в придорожной харчевне среди чужих подозрительных морд; я прихлебывал лучшее в мире вино и слушал достоверный рассказ о Марии. Жива, здорова, похоронила тетушку, благополучно родила, простила меня, любит, ждет — в пяти, нет, в четырех днях пути, всего-то! Альберто и Клара смотрели на мою блаженную рожу и лукаво переглядывались. Клара, пациентка. Альберто, лучший друг. Минна, крестница — Клара отправила ее вышивать, читать, умываться, молиться на ночь и спать, словом — вон отсюда, но я-то знал, чей глаз смотрит в щелку...

— Крестный! Мама, я только спрошу! А вы там видели дикарей? Ну, в Новом Свете... которые себя украшают золотом...

Альберто откинулся в кресле, хохоча; порозовевшая Клара снова было приказала дочери идти вон, но я заступился за деву и позвал ее.

— Видел, Минна. Ел с ними рядом, говорил с ними. Знаю некоторые слова на их языке.

— Скажите что-нибудь!

Я сказал.

— Что это?

— Песенка. А вот, гляди, — я порылся в мешке, — это животное, которое там водится. Называется черепаха. А это — как бы кошка, только она на самом деле очень большая, — ягуар. Возьми, это для тебя.

Минна потеряла дар речи. Нефритовая черепаха и золотой ягуар покоились на розовой ладошке. Надеюсь, госпожа Исабель не обидится, что я отдал ее подарки, но ведь крестнице, не кому-нибудь...

— Но, мой господин, ведь это языческие амулеты? — забеспокоилась Клара.

— Мама, нет! Нет! — Кулачок сжался, спрятался под мышку. — Это просто киска!

— Ну хорошо, Минна, только никому не показывай, ты слышишь, никому...

— Мама, я никому!.. — крестница повисла у меня на шее, одарила поцелуем, умчалась в угол за камином и уже оттуда крикнула: — Спасибо, спасибо, крестный!

— Совсем дикая, — сокрушенно сказала мать. — Извините ее, мой господин.

— Что вы, — сказал я. Проклятое вино — один глоток, и любой пустяк ударяет в сердце, будто церковный колокол. — Она такая большая стала... Hohe Minne... — Я безуспешно пытался спрятаться за плохим каламбуром, но эти двое улыбнулись. — А это вам, моя госпожа.

— О Кристоф! — Для Клары я припас три ограненных изумруда — по меркам Картахены, сущий пустяк, но уроженка Виттенберга так взволновалась, что даже назвала меня по имени, и тут же страшно смутилась. А потом мы с Альберто развернули карту, изданную его соотечественниками, — это был подарок ему, — и я снова пустился в свое странствие. Чудно: все эти месяцы я считал, что скитаюсь по кругам того ада, о котором поведал миру их первый поэт, бреду, плыву и еду через места отвратительные и безрадостные, теперь же я слушал сам себя и дивился, как много повидал чудесного.

— Счастливец, — сказал и Альберто. — Можешь подбить мне глаз, но я тебе завидую.

— Смотри у меня, — отозвалась Клара шутливо и все же обеспокоенно.

— Не ругайся, солнце, мое путешествие давно кончилось. Здесь, — ответил Альберто, имея в виду то ли Виттенберг, то ли руку жены. Руку она отняла, но улыбнулась.

— Вы правы, моя госпожа. Только конец делает путешествие плохим или хорошим, а как не знаешь его заранее, то и счастлив лишь тогда, когда все закончится.

Альберто скрестил пальцы на особый лад, отгоняя скверну, а другой рукой наклонил бутылку над моим кубком:

— Выпьем-ка еще, друг философ.

После такого количества вина я должен был заснуть — как умереть. Должен был, но вино иногда шутит с человеком странные шутки. Сна не было ни в одном глазу. Здравый ум с трезвой памятью, сколько их было, все остались при мне, а вот радость и счастье куда-то подевались. Уснуть мне не давало волнение перед дорогой и встречей. А когда я поймал себя на мысли, что напрасно не попросил у хозяев второй свечи, и теперь неловко было бы их беспокоить, — понял, что дело не в дороге и встрече.

Такого не бывало с тех пор, как я избавился от кольца. Страх, с которым я не мог совладать, страх темноты по углам комнаты, темных щелей в ставнях и под дверью, острое желание сесть спиной к стене и не сводить глаз с опасных мест, пока не пропоет петух, — я снова ждал Его. Того самого, который по мою душу.

Вот досада, на сей раз в мешке не сыщется травяного экстракта — в последнее время ни я, ни мои пациенты не жаловались на плохой сон. Сухой маковый сок нечем развести, да и глупо вот так сдаваться вздорной прихоти. Ну какая опасность может меня подстерегать в доме друга? Стражники? Глупости, меня ни одна собака в городе не узнала, и никто не шел за мной. С Дядюшкой мы квиты, для чего бы ему приходить опять. Да что за глупости, засовы крепки, дверь на задвижке, на стене крест, и крест у меня на шее, и кто-то вон идет по лестнице, ступени скрипят, можно выглянуть и спросить вторую свечу...

Я уже знал, что не выгляну. Ни за какие блага. Легче было в горах идти по краю пропасти и слушать, как постукивает падающий камушек. Меня нет, я затаился и жду. Шаги затихнут, я обзову себя дураком и разверну свои писания на столе, пока свеча не погаснет. Не может ведь в самом деле...

Шаги приближались, по лестнице вверх, и было в них нечто странное, два скрипа негромкие, один громкий. Как будто... как будто оно ставило на ступень одну лапу, затем другую, а потом переставляло обе задние. Только бы дверь, Господи, только бы не открылась...

Дверь заскрипела, и в щель просунулась нечто темное, как морда огромной собаки. Это и была собака, вне всякого сомнения. Огромный черный пес. Он еле слышно ворчал, затем сел, а затем встал. На две задние лапы, вернее, на ноги. Все-таки медведь?

А вот такое со мной случалось пару раз и во время странствия, и раньше. Страх, затопивший душу, выкипел досуха, испарился, как раствор в колбе. Мне полагалось потерять себя, орать от дикого ужаса, а я спокойно прикидывал, как бы называлась адская тварь, будь она обыкновенным животным. А в руке у меня был самый большой из хирургических ножей, уже без чехла, и разум с тем же спокойствием это одобрил и потащил за закладки в книге памяти. Ландскнехт на нашей войне, солдат на плоту — мой бывший конвоир, испанец из свиты отца Иосифа. Если ты неумел, не бей первым, думай о защите... Не руби, дурень, не топор держишь, режь, тяни на себя, так клинок лучше въедается... Легкий удар парируй, от сильного уходи... зверь еще не успел подняться на дыбы. Ага, значит, принимать лапу на нож нельзя, тем более лап две, а нож один. Это если навалится сверху, как медведь. Тогда вправо и под ребро. А если прыгнет, как пес, то пасть или глаза, а вернее всего, шея. Нож хороший, ногу у мертвеца отнимает в три взмаха.

Тварь медлила, и я не выдержал. Прежде чем лапы поднялись выше плеч, ударил по шее и рванул нож слева направо.

Потока крови не было. Было лишь немного зловонного дыма, причем зловоние не напоминало ни серу, ни крепкую водку, а скорее отхожее место. И самой черной твари не было, ни живой, ни зарубленной. И страха больше не было. И не было даже уверенности, не стал ли я жертвой дьявольского морока. Чем я лучше господина Лютера, чтобы дьявол не смел являться ко мне облеченным призрачной плотью? Ничем не лучше. Ни Лютера, ни Фауста.

Свеча уронила слезу и вспыхнула ярче, воздух в комнате нечист, на лезвии ножа темная полоса, и на левой ладони саднит порез — неловко снимал чехол, не иначе. Как будто многовато крови для столь тонкой царапины? Как будто маловато для перерезанного горла?

Все-таки бред, помрачение, сон наяву. Слишком буднична стала зловещая комната в один миг, даже в запоздалом страхе мне было отказано, даже сердце билось не чаще, чем после тяжелого сна. И нет способа узнать, кто же я теперь: великий герой, повергший злого духа, или просто умалишенный, непривычный к вину...

Открыв дверь, чтобы глотнуть свежего воздуху, я столкнулся с Альберто. Он словно и не ложился.

— Тоже не спишь? — спросил он у меня. — Назовешь меня дураком, если предложу почитать тебе Ариосто?

— Не назову, входи.

Вот оно, то, о чем я хотел позабыть за ужином: этот вечер — не встреча, а прощание. Я не вернусь в Виттенберг, это ясно. И писать друг другу будем, лишь когда случится оказия.

— Слушай, седой. Ты ведь победил его?

— Откуда ты?..

— От Марии, она мне рассказала про кольцо господина Фуста. Ты же сам велел ей довериться мне, а хоть бы даже и не велел, будь я проклят, чем я заслужил недоверие?..

Все же я дурак: он не о том, что было минуту назад, а об иной, прошлогодней истории.

— Не кипятись, Магнус. Я просто сам уже позабыл об этом. Победил, конечно, а то не сидел бы здесь, — я принялся рассказывать, но он перебил меня вопросом:

— А нож ты зачем вынул?

— Смотрел лезвие, не выщербилось ли, — язык заплелся, наказывая вруна. — Порезался вот. Сейчас уберу. Да пес с ним, слушай дальше.

Чтение Ариосто, «Неистового Роланда», не было пустым предлогом. Я помнил, как Альберто относится к своим поэтам: не менее или даже более благоговейно и трепетно, чем заядлые латинисты к Вергилию и Катуллу, почитая их книги наравне со Священным Писанием, признавая за ними свойство приносить удачу и предсказывать судьбу.

— Переводить тебе?

— Не надо. Буду так слушать.

Строка пошла за строкой, затейливой танцевальной поступью, скрещивая и переплетая рифмы; я понимал лишь отдельные корни, да еще то, что отныне уж точно все будет хорошо...

— Ты северный варвар, — было первое, что сказал Альберто наутро, едва я разлепил веки. — Ты тевтонская дубина. Ты вчера уснул, не дождавшись даже сцены безумия.

Я сел и виновато развел руками — что поделать, варвар и есть, коли не дождался.

— Рассвело?

— Полчаса до восхода. Не торопись, успеешь.

### Глава 15.

Сколь многое переменилось, но одно осталось неизменным: привязанность ко мне господина Майера и нелюбовь госпожи Майер. На что я досаждала ей, пока была прислугой в их доме, но теперь — не то молодая жена, не то соломенная вдова, называющая себя докторшей (якобы ровня ей, Магде Майер!), в собственном доме по соседству, с малым ребенком (которого отцом, как всем известно, мог быть и господин Майер!), занята явно колдовским ремеслом, привечает у себя студентов, сама таскается по чужим домам — и ко всему прочему в открытую, сраму не имея, приманивает чужого супруга! Не диво, что мой наставник боялся лишний раз заговорить со мной, даже столкнувшись во дворе. Не диво, что и остальные соседи, особенно же соседки, стали здороваться холодно — холоднее даже, чем когда я была безродной Марихен. Я делала вид, будто ничего такого не замечаю, сохраняла приветливость, но втайне чувствовала страх и гадала, много ли времени пройдет, прежде чем меня постигнет судьба Терезы, и что тогда станется с моим сыном.

В тот ясный теплый день я решила вынести Иоганнеса на улицу, под солнечные лучи. Моя прислуга кончила стирать и тащила во двор корзину с бельем, я же собралась выйти за ней, неся маленькую перинку для сына и рогожу, чтобы постелить на землю, как вдруг услышала перебранку. Пронзительно вопила Трина-Корова, новая служанка Майеров:

— А тебе-то какое дело? Ты, что ли, за эти веревки платила? Платила, да? Ты, ведьмина прислужка!

— Язык прикуси! — отвечала моя Анна. — Сегодня не ваш день, что ты развесилась!

— Ага, не наш? Это что, в ваших книгах записано, да? А мне хозяйка сказала сегодня постирать, а ну как дождь польет, что тогда, белью на чердаке гнить? И так уже не пройти, не продохнуть из-за тряпок вашего выблядка! Что ни день...

— Ой! Ой! Чья бы корова мычала, а ты бы, Трина, молчала! Тебе зазорно, что твоя никак не родит, старая кошелка? Все бабы, что пустые ходят, от этого бесятся, и ты у нее такая же станешь!

Надо признать, Анна в ораторском искусстве преуспела, хотя в университетах и не обучалась. Что она сама думала обо мне, не ведаю по сей день, но служила хорошо, и мы с ней ладили. Действительно, белье Майеров висело на всех веревках, и Трина стояла перед ними подбоченясь, и весьма вероятно, что ее госпожа притаилась у черной двери и слушала.

— Вот ты как, да? — сказала Трина. — А вот я скажу всем, как ты угрожаешь мне колдовством вашим ведьмовским...

Я вышла из двери и встала перед ней.

— А я никому не скажу, — произнесла я безмятежно, — как ты назвала меня и Анну и моего ребенка. Я подожду, когда ты проорешь это погромче, чтобы побольше людей слыхало. Тогда у судьи заплатишь штраф и впредь будешь думать, что говоришь.

Трина опешила. Она не знавала меня служанкой, но с нее бы сталось облаять и госпожу. Однако в тупую ее голову прежде не приходило, что она может поплатиться, если назовет ведьму ведьмой.

— Да вы чего, — пробормотала она, — я не...

— Анна, — сказала я, — позови Мартина, скажи ему вбить два больших гвоздя сюда и два сюда, а я в долгу не останусь. Веревку возьми в чулане.

Еще солнце не спряталось за щипец соседской крыши, а веревки были натянуты и простыни с пеленками развешаны. Госпожа Майер так и не появилась. Я вынесла Иоганнеса, положила его на перинку, а сама взялась за шитье. Трина ходила мимо нас туда и сюда и что-то ворчала себе под нос. Я не внимала. Еще чего недоставало — прислушиваться к речам поломойки. С детских лет я усвоила главный закон: в любой борьбе победил тот, кто делает все, что задумает, и кому никто не может помешать.

Белые полотнища, подсвеченные солнцем, перегородили двор, так что случайному прохожему было непросто отыскать среди них путь. И если ему, этому прохожему, не известно, что в солнечный день белье в нашем дворе обходят справа, он принужден плутать в лабиринте с белоснежными стенами, колеблемыми ветром, поворачивать то вправо, то влево и останавливаться в недоумении перед особенно протяженной преградой. Наконец он нашел проход, на последнее полотнище упала четкая тень в берете и короткой мантии, а я приняла строгий вид, намереваясь спросить, отчего, во имя Божье, добрый господин не выбрал другой дороги?

Он вышел на свет и молча остановился. Поспешно сорвал берет. Новая, щегольская одежда не шла к худому и загорелому лицу. В первый миг я испугалась этого тихого взгляда у незнакомца. Во второй — схватилась за сердце.

Кончилось ожидание, размерившее день от утренней до вечерней молитвы, работой за работой, чтобы не опускать рук и не загадывать о том, что станется со мной и моим сыном; кончилось так внезапно, что я не могла в это поверить, как не сразу верит помилованию осужденный, сколько бы ни жаждал милости. Я онемела, мне недоставало дыхания, чтобы вымолвить хоть слово, и все, что приходило на ум, — гневный вопль соседки, встречающей мужа-пропойцу: так где же ты шлялся, проклятущий? отчего не приходил раньше, раз это оказалось так просто — встать передо мной со всегдашней улыбкой, живым и невредимым... ох, сердце мое, на что мы потратили эти месяцы?!.. Но язык не повиновался, и меня ожег страх, что мое молчание будет неверно понято, я протянула к нему руки. Он тут же оказался рядом, прижал к себе и тогда только прошептал:

— Мария.

— Так где же ты...

— В Новом Свете, — виновато сказал он. Коротко и ясно, так другой ответил бы: «В Лейпциге» или «В Баварии». Я рассмеялась сквозь слезы. Но здесь наши объятия прервал негодующий визг. Наш маленький сын сидел на перинке, выставив пяточки в шерстяных чулках, и размышлял, зареветь ли на весь двор или погодить еще немного.

Что было затем, помню смутно. Визг и лепет Ауэрхана, который голубем вылетел во двор прямо из окошка спальни, чудом не убившись... разинутый рот Трины, веселые лица служанки и кормилицы (обе явно предвкушали, как завтра же сквитаются со всеми, кто колол им глаза хозяйкиным поведением); грустная улыбка господина Майера и кисло-сладкая — Майерши; еще иные люди с болтовней и расспросами... Я глядела только на Кристофа, который держал на руках Иоганнеса. Я встала к ним поближе, обняв обоих, чтобы люди не видели слез на глазах у моего мужа. Иоганнес весело говорил что-то и совал пальчики отцу в рот. Рука, на которой лежал ребенок, была бурой от загара — я помнила эти пальцы белыми. Обручальный перстень был тут как тут, перекочевал только с безымянного пальца на средний. А серебряное кольцо исчезло.

### Глава 16.

Мы сразу сказали друг другу самое важное — про поединок с Дядюшкой и сожженный договор, про козни господина Хауфа, смерть его и захват Серого Дома, про Янку и ее любимого. Про одно я умолчала — про то, как свиделась с отцом. Такого я не могла выложить сходу.

Hикуда больше не отпущу, с восторгом и злостью твердила я про себя, поднимая ведро и наливая воду в кухонный котел. Уж коли Господь сотворил это чудо — соединил нас снова, — не отпущу никуда! Hи в баню помыться, ни в погребок за пивом, продолжала я, стаскивая на пол чаны; никуда, так и знай. Глаз не отведу, рук не разомкну. Был у меня один младенец, теперь два...

— Hу зачем ты, — сказал он, встав на пороге кухни. — Я бы мог пойти в баню.

— Hикуда тебя не отпущу, — повторила я вслух, но злость моя куда-то исчезла, лучина выпала из пальцев и слезы побежали из глаз, сколько я ни противилась. — Hикуда...

— Ш-ш... — Кристоф обнял меня, погладил по голове, отчего я заревела еще пуще. — Хорошо, конечно, все будет как ты скажешь. Позволь, я сам. — Он развел огонь, совсем как некогда, в Сером Доме, и снова сел рядом. — Охота тебе со мной возиться, а?

— Охота.

— Безобразие, однако. И в бытность твою служанкой я подобного не дозволял, а уж теперь-то, госпожа докторша, — неужели это мыслимо, чтобы вы мыли мужчину?

— А чем же, по-вашему, господин доктор, — я уже не плакала, — чем я занималась тут без вас пять или шесть раз на дню?

— Что? Как?! — он вытаращил глаза, а я расхохоталась.

— Ах да, конечно, дурак я. Но тебе хоть помогают твои служанки?

— Hет, сама таскаю и воду, и дрова! Помогают, за то им и плачу.

— А сейчас они... при нем, да? При молодом хозяине... — Он посмотрел на меня, восхищенно покрутил головой. — Никак в себя не приду: ты мать, и я отец... Мария?

— Что?

— Пока твои девушки заняты, и вода греется... поднимемся к тебе?

К щекам прилила кровь. Боже небесный, я совсем забыла, что это бывает на свете...

— Может быть, лучше потом?

— Потом тоже, — немедленно ответил он. — Я хотел сказать... я не намерен тебе докучать... то есть намерен... фу ты, запутался... словом, мне надо кое-что тебе отдать, и лучше, чтобы твои прислужницы этого не видали.

— Что же?

— Там увидишь.

— Здесь ты живешь. — Он оглядел комнату: кровать, пустую сейчас колыбель, стол у окна. Бросил свой мешок в изножье кровати, но тут же, покосившись в мою сторону, переложил на табурет.

— Здесь жила без тебя. — Я с трудом преодолевала смятение, пока он расстегивал куртку. За год я разучилась и подчиняться мужу, и говорить «нет», но если все-таки у него на уме... Днем, до захода солнца... И говорил он как-то странно.

— Я ведь был в этом доме, заходил к твоей... тетушке.

— Я знаю. Господин Майер мне написал.

— Hо сюда меня, конечно, не звали.

Куртка на Кристофе была новая, рубаха тоже, а из-под рубахи он вытянул полотняный пояс, чистотой не блистающий. Hадорвал его, помогая зубом, и обернулся ко мне:

— Подставляй ладошки.

И в руки мои стали падать один за одним драгоценные камни, темно-зеленые или прозрачные, побольше и поменьше, тяжелые и неровные — я так и замерла, забывая дышать, а они сверкали у меня в ладонях, будто первый лед, намерзший на листьях. Кристоф тем временем выкладывал в линию на столе огромные, больше гульденов, золотые монеты.

— Так что же ты мне скажешь? — весело вопросил он. — Каково я съездил на заработки?

— Это...

— Это не потому, что я такой хороший врач, но потому, что в Америке такие гонорары.

— В Америке?

— В Hовом Свете, так его теперь именуют на картах. Я сперва стыдился брать, а потом, уже на обратном пути, решил по-другому. Какого рожна: лечу задаром чужих детей, а к своему ребенку и жене приду с пустыми карманами?! К тому же камни там недороги, изумруды особенно.

— А эти деньги?

— Дублоны, я обменял на них в Севилье кое-что подешевле и размером побольше. Я остерегался расспрашивать подробно о ценах на камни и золото, но, в общем, полагаю, мы втроем можем прожить безбедно на эти средства хотя бы некоторое время... Мария, милая, знаю, что я скотина, но хоть в малой мере я заслужил твое прощение?

— И ты, имея это при себе, ехал один через три страны?! — медленно я осознавала, что держу в своих ладонях три обычных городских дома — или второй дом Фауста на Шергассе в Виттенберге, с садом и башней и серебряной посудой на кухне. — Один, по нынешним дорогам?!

— Я похож на состоятельного человека? — спросил мой муж и состроил знакомую гримасу, и я засмеялась: да, непохож, и теперь непохож, даже с испанским дублоном в руке. — Кому я сдался, грабить меня. Обычный бродяга-лекарь, все добро — инструменты да рукописная книга... Да, вот, кстати.

Он бросил пояс и наклонился к мешку.

— Книгой это пока не назовешь, так, наброски, но если захочешь, потом прочти. Я писал это, когда выдавалось время. Hе думаю, что записал все стоящее, но многое.

— Hет, все-таки... — Я не могла избавиться от страшного видения: беглые наемники-грабители с мечами на лесной дороге. — Ведь это целое состояние?

— По здешним меркам. А там все иначе, там эти камушки — что у нас стеклянные бусины. А вот эти кораллы, — он бережно коснулся сережки у меня в ухе, — там растут, как подводные деревья, сперва с ветвями, а затем... Ты смотришь, как на лжеца. Говорю же, сам видел!

— Лжец ты и есть, — я подняла руку с коралловым колечком. — Если бы я знала, на что ты способен...

— Я бы придумал что-нибудь другое, — невозмутимо докончил он. — А коралловые деревья были на самом деле.

— А золото на земле валялось?

— Ну что ты, там же испанские владения! На земле там давно ничего не валяется, кроме пьяных солдат.

— А прекрасные женщины с кожей цвета корицы?

— Женщины, индеанки? Ну да, коричневые, и мужчины, конечно, тоже.

— И вправду эти женщины так хороши?

— Не знаю, не приметил. Я свел знакомство только с одной, ей было лет восемьдесят, она была ведьма и знахарка, и притом добрейшая дама. Если бы не она, я бы пропал.

— Это она наколдовала, чтобы ты вернулся?

— Нет, это наколдовал один монах-испанец... А впрочем, если быть справедливым, и она тоже. Как видишь, я в отлучке жил самой достойной и праведной жизнью.

— О да, и ни с кем не вел дел, кроме язычников и папистов...

— И палачей, и тюремщиков, и самого черта.

— Верно, — я глядела во все глаза на дивное создание, которое Господь назначил мне в мужья. — Но все же, эти камни... Для чего было так рисковать? Что если бы каким-нибудь разбойникам пришло на ум обыскать тебя? Ведь есть же банкиры, дома...

— Дом Вельзеров, — в тон мне сказал Кристоф. — Hет, пропади они пропадом. Они меня на заработки отправили, и за то им низкий поклон, но денег моих они не получат!

Помывшись и одев чистое, Кристоф уже не отходил от колыбели. Сидел прямо на полу, как я сиживала ночами, и глаз не сводил с сына. Я и улыбалась, глядя на них, и гордилась — ведь, как ни крути, это я подарила ему такую радость!

— Насмотришься еще. Пойдем, Труда на стол собирает.

— Погоди, еще немного, — сказал он шепотом. — Спит. Hадо же, какое чудо — совсем беленький, как лен. Белее, чем ты.

— Волосы потом потемнеют. И глаза будут, как у тебя.

— Спасибо, что про имя не забыла. И за это спасибо, — он показал на образок, прибитый к стене. — Как ты только догадалась? Доминус его носил, еще в той, первой жизни. Он Иоанна Златоуста считал своим патроном, хотя родился в день другого Иоанна; вот этот образок на диспуты всегда брал, как талисман, сам же над собой смеялся, а без своего святого не уходил. Говорил, что купил его во Флоренции. Итальянское литье, у нас такого не делают. Смотри, какое лицо — похож на твоего отца в молодости, этот Иоанн... Hу, а потом он его перестал носить, спрятал, я и не знал, куда. Значит, лежал все эти годы там, в Сером Доме — ты где его нашла?.. Что — разболтался я, да? Проснется?

— Я не там его нашла, — медленно сказала я. — Hе в Сером Доме. Здесь, в шкатулке тетушки Лизбет.

Молчание.

— О, так вот что. Это, выходит, он подарил твоей матери... а она, верно, положила в твои пеленки...

— Тетушка всегда всем говорила, при мне не было ничего, никаких знаков или вещей. Стало быть — значит...

«Ищу дверь в стене, а стена рухнула». Я все поняла, но отказывалась верить. Стекленеющий взгляд Лизбет обращен ко мне, неверное движение, рука не повинуется, уходит в сторону — пальцы мимо собственного лица... Нет, касаются уха, проколотой мочки, в которую не вдета серьга. Никогда она их не носила, даже по праздникам. Не носила ни одного украшения, только крест. Серьги, коралловые серьги — это ты их взяла, только их, зачем?.. От гулящей не родится честная, я тебе говорю... Да нет, это тоже ничего не доказывает!..

— Я ведь просила отца рассказать о матери, — проговорила я вслух. — И он обещал рассказать потом, после моих родов, — а вот сам не дожил. Надо было настоять, заставить его... Мне и то казалось, что есть какие-то причины, почему он не хотел...

— Мария? — Кристоф взял меня за плечи. — О чем ты?

Ну вот и пришло, стало быть, время правды для нас обоих.

Что это все значило? Я, с десяти лет полагавшая себя несправедливо обиженной и угнетенной, сама была жестокой обидчицей — пусть по неведению, но можно ли оправдаться в том, что не узнала родную мать, живя с нею под одной крышей? Мой муж стремился избавить учителя от вечных мук — и едва не погубил его, не сделав простого дела, не осмотрев подаренный дом; тосковал о нем, мечтал снова услышать его голос — и не слышал его воплей о помощи, находясь в трех шагах. Славная пара — двое слепых.

Разумеется, мы говорили друг другу иное. Я уверяла Кристофа, что он не повинен ни в чем, и то же слышала в ответ от него — о себе. Но оба мы знали, что нет таких грехов, которые я бы не отпустила ему, а он мне, и каждый из нас понимал, что себе никогда не простит и навряд ли вымолит прощение у Господа...

Мы решили переселиться в другой город, как ради безопасности, так и потому, что открыть врачебную практику на этой улице было бы плохой услугой и скверной отплатой за добро господину Майеру. Позднее мы и выполнили это решение — как только сын был отнят от груди.

...Hочь наступила в свой черед. Сын спал в колыбели, под пологом. Здесь не было витражного окна, и потолок был ниже, и ноги мои ступали по деревянным половицам, а не по арабским коврам, и звезды не глядели в окно — ночное небо затянуло облаками, и все-таки настало верное, без погрешностей, повторение прошлой осени — или другой истории, еще более давней, древнее античных элегий, старой комедии, сыгранной столько раз, что герои потеряли собственные имена и стали называться просто — я и ты. Каким же было счастьем вновь примерить на себя эту личину, древнюю священную маску, что поглотила тысячи имен и всем дала взамен одно: «Любимая». — Коринна, Лиэлла, Таис, простушка Готлинда и печальная Барбара, синеглазая Янка и конопатая Кетхен, и досточтимая госпожа Мария Вагнер из дома Хондорфа — язычницы и христианки, праведницы и грешницы, невзрачные и прекрасные, злые и добрые, умницы и дурочки, а по правде всего одна женщина сидит на краю ложа и смотрит на огонек свечки, покуда любимый смотрит на нее.

Нет, и я тоже смотрела на него. Лицо казалось еще темнее на белой подушке, и даже в неверном свечном свете видно, что волосы седы, а не просто светлы, и ребра проступают под кожей, что твой нюрнбергский «Апокалипсис»... Я, должно быть, сумасшедшая.

— Не смотри. — Это сказал Кристоф.

— Но мне нравится. — Я положила голову ему на грудь, не давая натянуть простыню.

— Ты сумасшедшая. Или обманщица.

— Я сумасшедшая, а обманщик из нас двоих — ты.

— Я?!

— Ты. Кто написал мне в письме, что не пойдет на верную гибель?

— Я написал. Так почему я обманщик?

— И ты еще спрашиваешь! Стало быть, торговаться с нечистым и попадать в тюрьму по обвинению в пособничестве колдуну не значит идти на верную гибель?

— Стало быть, нет, — кротко ответил он, — коли уж я вернулся.

— Сильный довод, нечего сказать. Но посмотрим, что тебя выручило. Сначала, если бы ты не поменялся с Ауэрханом, — а ты сам сказал, что эта мысль тебе пришла случайно! — Господь знает, чем бы все закончилось. Потом этот алмаз... Кстати, куда он делся потом?

— Я отдал его Хауфу. Отдал сам и по доброй воле, когда уверился, что меня не придушат в тюрьме...

— Ну вот, а ведь могли и придушить!.. Постой, не сбивай меня. Гороскоп, который ты составил для себя, — ты не смог избежать плаванья, но задержал отплытие, и что же? — корабли, которые отплыли раньше, погибли в океане, а ваш достиг берега. Случайность!

— Вовсе нет, — с обидой возразил Кристоф. — Это закономерное следствие моей дружбы с твоим отцом. На что я плохой ученик, но видно, он был хороший учитель.

— Пусть так, но взглянем дальше. В этой Америке, или как там ее зовут, — сколько раз ты избегал смерти?

— Так ставить вопрос нельзя! Почем я знаю, сколько раз могло произойти то, чего не было!

— Но все-таки?

— Ну, может быть, раз или два.

— Опять врешь, наверное!.. И наконец, твое возвращение. Лежа без памяти посредине дикой страны, попасться под ноги ненавистнику твоего врага, да еще, не приходя в себя, так понравиться этому прохожему, что он взялся заботиться... Чему ты смеешься?

— Ты смешно рассказываешь. Но это произошло из-за тебя, я ведь говорил — из-за твоего имени.

— Вот и сочти, сколько раз ты нарушал свое обещание! Невиданная наглость, замечу я, — так испытывать терпение Господне. Не многовато ли случайностей?

— В самый раз, если Господу угодно. Ну как бы я мог не вернуться, а?.. — Он вдруг зевнул, потер кулаком глаза. — Ох, прости, что-то меня повело... Ты не уходи.

— Не уйду.

И в самом деле, разве я могу уйти? Во сне он не улыбается, вид изможденный — не сравнить даже с теми первыми днями после горячки, когда я вошла в его дом.

Я тебя люблю. Хорошо, что ты спишь и не услышишь моего ответа. Тебе этого не надо знать, а не сказать не могу, хоть шепотом. Я поняла, что именно торговал у тебя нечистый, что ты не успел ему продать.

Как король из сказки, обещавший гному «то, чего он сам у себя дома не знает», ты тоже спутал неизвестное с ненужным. Этот твой дар нечистый назвал третьим и, говоря о нем, употреблял самые уничижительные слова, как и подобает хитрому купцу — мастеру получать задешево наиболее ценное. Впору усомниться, вправду ли это дар — «легкомыслие», «уверенность в лучшем исходе вопреки природе вещей». Поди пойми, на что льстился Дядюшка. И не поймешь, пока твой супруг не возвратится живым с обратной стороны света и не скажет в ответ на все твои попреки: как бы я мог не вернуться? Тогда-то и узнаешь, что нечистый, как ему и свойственно, называл «заблуждением» догадки об истине, а твой муж — тот, для кого нет в подлунном мире верной гибели, неотвратимой смерти, чья куртка скрывает алмазную кольчугу, а беспечная ухмылка — спокойствие архангела-драконоборца... И этот дар, а не что иное, он едва не променял на твою грешную душу, Марихен.

Было ли этот его (почти свершившийся) поступок святотатством, как любая сделка с чертом, или доблестью, ибо отдавший свою душу спасет ее, — судить не служанке, сведущей в науках. Но одно знаю наверняка. Я никогда не заговорю с ним об этом, потому что говорить нельзя, потому что условием поставлено неведение. Это не поверялось логикой, но не было и откровением. Это просто было. Как восход солнца, как десять заповедей, как моя любовь и наш сын: говорить нельзя. Если нужна логика — так хотя бы затем, чтобы не побуждать его к еще более безрассудным поступкам. Ибо никто не знает, сколь велико могущество ангела-хранителя и каковы его пределы.

Эпилог

На другой день мы не выходили из дома: слишком донимали любопытные. И без того, кажется, всем соседям вздумалось зайти к нам по тому или другому поводу, а на поверку — чтобы узнать, вправду ли ко мне приехал муж, да вправду ли из Нового Света, да вправду ли... Но я с утра понесла в меняльную лавку два дублона.

На всякий случай я выбрала лавку вне нашего квартала. Лицо у торговца было желтое и скучное.

— Испанские дублоны. Два за них дам.

— Два? Два гульдена? Отчего так мало?

— Больше не дам.

— Так я пойду в другую лавку!

— Идите в другую, госпожа, а я вам больше не дам, — сказал он с легким раздражением. Но это раздражение у него, переполненного флегмой, было как если бы другой человек ударил кулаком по столу. Я удивленно взглянула на него... и тут вспомнила. Раннее утро, черное покрывало и кольцо с жемчужиной — кольцо, которое испарилось из запертого ларца, часы спустя после того как были уплачены деньги! Воистину память на лица — важнейшая добродетель для торгового человека, но на сей раз он ошибся, монеты самые честные, не от Господа, так от кесаря... А впрочем, ему же хуже.

— Ваше дело, — холодно сказала молодая госпожа сумасшедшему меняле и направилась к двери.

Когда я подошла к дому, мне навстречу поднялся с земли огромный черный пес. Я попятилась, подняв перед собой корзину, — мне показалось, что он вот-вот набросится на меня. Он, безмолвно скаля зубы, подошел ближе. Шерсть у него была клочковатая, с репьями, а в глазах тлел красноватый огонек. Я продолжала пятиться. Господи, как мне быть? Перекрестилась бы, но боюсь пошевелить рукой...

— А ну пошел вон, сучье отродье!

Пес поджал хвост и оглянулся.

— Ступай вон, говорю, пока по башке не дали! — Мой муж спрыгнул с крыльца и отнял у меня корзину. Пес потрусил прочь. — Сердце мое, так ты боишься собак?! Вот никогда бы не подумал!

— Собак? — А ведь верно, когда я рассказывала Кристофу про Дядюшку, то начала со встречи у церковной ограды — мои отношения с уличными псами показались мне недостаточно важной материей, чтобы обсуждать их с учеником отца. Не рассказала о псе и позже и, правду говоря, до сего дня не вспоминала о нем. — Нет, но только таких... больших.

Кристоф засмеялся:

— Ну, благо мне, хоть чего-то боится моя храбрая женушка! Хоть на что-то я тебе нужен — собак гонять! Пойдем в дом, каша стынет.

Держась за руки, мы поднялись на крыльцо. В дверях я оглянулась.

Черный пес бежал по мощеной улице навстречу юноше, который вышел из переулка и поднял руку, закрывая глаза от низко стоящего утреннего солнца. Парень был без шапки, кудри вспыхнули золотым огнем.

«Карл!» — хотела я его окликнуть, но тут же подумала, что обозналась.

Auerhahn — "глухарь" (нем.)

Игра слов: уменьшительное от «Кристоф» может значить и «дурачок», «тупица».